Я то через три годочка в такой же ситуевине оказался, так я этих гитлерюгендов да фольксштурм две улицы с одним колом гнал. Тоже решили, что меня в плен взяли! Это еще неизвестно, кто кого взял! И автоматы у них поотнимал! Ну, так это уж в конце войны! Тогда то меня можно только артобстрелом или бомбежкой добыть, а так то я бы от всего увернулся! Всю войну на передовой, четыре раза раненый! Я на пулемете мог любую мелодию выстукать как на барабане. Трах так тра та тах! Хоть пляши! А они на меня автоматы да винтовки наставили! « Хенде хох!» Я те наставлю!… Ну да, это уж когда! Это я уж ротой командовал! Мне уж двадцать лет было!

А тут то первый день. Привел этого козла в штаб. Меня майор за ручку поздравил! В новинку тогда было немцев то в плен брать! Ну, я раздухарился! Иду обратно – красноармеец! «Малой кровью, скорым ударом! Завтра в Берлине шампанское будем пить!» Ох, дураки, были!

Ночь отторчали у этого моста, сменились, поспали маленько. Каши с тушенкой поели. Чаю, с ватрушкой моей, попили! Ведут на позицию.

Приходим. Как раз за спиною монастырь! Мне командир говорит:

– Вот те телефон, лезь на колокольню, будешь огонь наводить. Я попер! Дурак дураком. Где выстрел увижу, сразу в трубку: – Батарея противника! Я там столько батарей насчитал, что, наверно, на всем фронте столько у немцев не имелось.

А что толку то от моего наблюдения – все равно у нас артиллерии нет и отвечать нечем! А то бы я понаводил! Уж я бы боеприпасов пожег не меряно!

Тут вдруг, в полной тишине, отваливается кусок стены и колокол мимо меня, как в замедленном кино, летит. И так тихо –тихо сразу сделалось…Из ушей кровь. Слез с колокольни. Все – оглох! На меня все смотрят, точно я с того света вернулся. А я весь в известке, как мельник в муке. Оглянулся – от колокольни половина осталась, как я на ней уцелел до сих пор не понятно. Сижу. Контуженный.

Тут опять волокут шпиона – мужик, местный, столбы подпиливал, чтобы связи не было. Мне командир знаками растолковал, велит идти с ним, со шпионом, в тыл. Ну, я винтовку за спину и пошел. Иду и все думаю, что же это я отвоевался? Что ж я теперь глухой буду? Вдруг этот шпион, как подпрыгнет! Оказывается, я за спиной винтовку то рукой вертел, в задумчивости, она и выстрелила! А я и не слышу. Он на колени упал и мне на винтовку показывает. Я ствол понюхал – точно выстрелил! И такое меня зло на этого мужика взяло. Ах, ты, сволочь! Столбы подпиливал, а я вот глухой теперь! И чуть я его в расход не пустил! Были у меня такие поползновения.

А теперь думаю, а может он и не виноватый был! Был ведь приказ – столбы пилить, чтобы немцам не достались! Может он, наоборот, помочь хотел.

Ведь на войне то самое страшное не артобстрел и не бомбежка и не голодуха, а то, что жизнь человеческая дохлой мухи не стоит! Жил Максим да и помер Максим, ну и хрен с ним!

Однако, и этого довел и в госпиталь пришел. Врач мне ватки в уши вставил. Отправили обратно. Пока шел, чуть к стенке не поставили! Попал на патруль. Хорошо я с винтовкой, а документов то никаких и ничего не могу растолковать – глухой! Ну, думаю – все! Больше от своих ни на шаг! Самое главное понял, надо на войне своих держаться!

Тут то меня и ранило! Да позорно так. Осколком в пятку! Вот, брат, ахиллесова пята! Притащился на эвакопункт. Сестра, пожилая, мне осколок вытащила, перевязала. Лежу. Тут пиздрик прибегает, докторишка! В очкариках студент сраный! «Что у этого? – Да все уже сделала! – Разбинтуйте! Я не видел!» Кино нашел! Разбинтовали!

Как у меня пошла кровь хлестать! Еле остановили! Но ослабел очень! Привезли на поезде в Ленинград (еще поезда ходили) пластом. Ну, а через два месяца, как раз блокада закрылась, подлечили и на Ораниенбаумский пятачок. И я там до прорыва блокады. Два раза, правда, еще зацепило, но не сильно.