— И что?

— Я ж говорю: вроде как проверяли нас. А сами — ни дум-дум, акушеры. И фамилия-то этого руководителя… такая обыкновенная… Ну, как Иванов. Мне Лилия тогда все уши прожужжала. Как же его, черт! Из ГБ он был, точно. Я вашего брата за версту чую.

Я прекратил дергать дверь и рваться на свободу.

— И что они проверяли?

— Да больше Лилию, — хохотнул. — Инспекция, одним словом. Фаддей страху натерпелся. А зря: женушка весь удар в себя приняла. Ох, сука, я по ней тоже было усох, а потом на негритяночек. За бусы — такой фейерверк!.. Фрр!..

Я наконец открыл дверь, понимая, что ещё немного — и пристрелю любителя африканских сафари. И ничего мне за это не будет. Матерясь, я поспешил прочь. Вопль таки нагнал меня у лифта:

— А котенок не требуется? Добрый кот будет, как лев!.. Из Африки, мать её так!

В ответ я хрястнул металлической дверью кабины и рухнул вниз. На среднерусскую равнину. Под родное солнышко. Сел в теплую, как отмель, машину и задумался.

Что-то во всей этой african story не складывалось. То ли Фаддей Петрович пр нашей давнешней встречи сознательно опустил некоторые вешки своей биографии, то ли позабыл за давностью, то ли существовала ещё какая-то причина? Хотя его информация была во многом правдива. Вспомнил про Доспехова, например. А про африканскую страсть жены умолчал. И то правда: не рассказывать же первому встречному о слабостях парадного подъезда своей любимой супруги? Да и когда это было? А вот что касается «комиссии»? Не нравятся мне такие инспекции. После них возникали проблемы. Со здоровьем. И жизнью. У тех, кто неправильно понимал авангардную роль партии в истории международного освободительного движения.

На вопрос об этой таинственной инспекции, канувшей в глубину веков, мог ответить только Фаддей Петрович Фирсунков, этот зыбкий человечек, любитель алых тюльпанов.

И что мешает мне навестить подмосковный райский уголок, который я когда-то давно посещал? Где сибирские пельмени с солдатскими пуговицами. Где наливочка цвета летнего заката. И где меня ждут с нетерпением. В качестве жениха, поскольку у бывшего дипломата имелась старая дочь Ирочка.

К счастью, мое последнее предположение оказалось ошибочным. Когда я подъехал к дачному терему-теремку, то обнаружил картину обновления. У забора стоял крепыш с обнаженным офицерским торсом, но в старых галифе и красил доски. В ядовитый зеленый цвет. На его армейском мусале блуждала озабоченная хозяйская улыбка. Дом уже был подвержен лакокрасочной экзекуции; вокруг него суетились две дамы в неглиже.

Выбравшись из машины, я направился к калитке. Маляр несказанно удивился:

— А вы к кому, собственно?

Я хотел опрокинуть ведро с краской на голову хозяйчику, но решил подождать. Пока. Молча прошел на дачную территорию. Услышал жалобно-требовательный голос от забора:

— Лилия Аркадьевна, это что, к вам?

Мадамы всполошились, точно под их белы ноженьки плюхнулась выпрыгивающая мина ОЗМ-72. Такая реакция вполне понятна: когда такая мина взрывается, две тысячи стальных шариков превращают зеваку в фарш. Впрочем, я как-то не был готов к роли ОЗМ-72.

— Что такое, что такое? — закудахтала Лилия Аркадьевна, старая крашеная курица. — Не волнуйтесь, Артур, это вредно… — И мне: — В чем дело, гражданин? — Я не обратил внимания. — Артурчик, так это наверняка к Фаддею Петровичу, ха-ха, — отмахивала белесо-жирноватыми руками. — Вы же к нему? Фаддей Петрович у себя. — И указала на теплицу, светлеющую стеклом за кустарником.