И поэтому уезжал с легкой душой и приятными чувствами. Да-да, приятно, черт подери, быть свидетелем большой, многогранной, диковатой любви между современными Дафнисом и Хлоей.

Никогда не подозревал, что человек способен дрыхнуть несколько суток на буквально чугунном колесе железнодорожного вагона. Такой человек, конечно, нашелся на широких, повторюсь, просторах нашей родины. Это был я. Я спал, как астронафт в амортизированной барокамере, преодолевающей на ракете астероидные потоки; похрапывал, как шахтер в забое, где прогрызает породу угольный комбайн; посапывал, как молоденький ученик кузнеца под наковальней, по которой молотили богатыри-молотобойцы.

И проснулся от тишины. Нехорошей. Выглянув из своего спального вагона, я увидел армаду далеких новостроек, горделиво плывущих по свалкам прошлого и настоящего. И понял — я в любимом г. Москве. Но далече от Кремля, Лубянки, Арбата и прочих столичных достопримечательностей.

У одного из амбарных складов, где была производственная авральная сутолока, я поинтересовался у плюгавенького человечка (Бонапарта овощей и фруктов) погодой, международным положением и телефоном.

— А ты кто? — спросил Бонапарт.

— Грузчик-укладчик, — ответил я. (Все мы грузчики на этой грешной земле: кто укладывает трупы в медвежью берлогу, кто — картофель и капусту в контейнеры.)

— Новенький?

— Ага, но опытный.

— Там, — махнул ручкой в глубину амбара. — Только быстро, бананы на подходе.

Рассуждая о бонапартизме в истории нашей родины, я углубился в подсобное помещение, пропахшее гнилью, и нашел то, что искал. Телефонным аппаратом играли в футбол. Недавно. Но он функционировал, как кремлевская вертушка. Это тоже одна из загадок нашего странного бытия.

Набрав номер, известный лишь мне и Господу нашему, я произнес фразу в иносказательной форме, чтобы никто не догадался, мол, бананы на подходе, загружайте их на тридцать третьем километре Большого Кольца. В обеденный перерыв.

Меня поняли. Через час я был снят с обочины кольцевой дороги и загружен в автомобиль. Джип-танк. Как самый почетный гость столицы и её краснознаменной области.

Как говорят в таких случаях, встреча друзей была бурной и радостной. Панин крутил баранку и все норовил съехать с полосы в кювет; генерал Матешко командовал парадом и надувал щеки; я матерился и отвечал на многочисленные вопросы: кто, как, зачем, в кого, откуда, отчего, почему, какой ещё контрольный звонок?

— А вот такой, еп' бездельники! — отвечал я. — Нельзя было Гунченко заставить скулить?

— Не успели, — развел руками генерал. — Побежал, пришлось скотину освежевать.

— Тьфу ты, работнички плаща и кинжала.

— Ну, ладно, Саша, вывернулся… — И Матешко остался с открытым ртом. — Погоди-погоди, а где Кото-то?

— А я давно хотел спросить, где? — вмешался Панин.

— Где-где?! В пиздее! — отвечал я истинную правду.

— Где-где?

Пришлось рассказывать о домике-посте на три тысячи восемьсот двадцать пятом километре железнодорожной трассы Москва-Владивосток, в котором наш друг, по всей видимости, кует маленькое подобие себя. Рассказ мой был без некоторых частных подробностей. Например, как мы с Котэ, чавкающие колбасой, были взяты в полон кустодиевским вертухаем по имени Фрося.