— Ага, — вздохнул Панин. — Их, пожалуй, обидишь. Языки у них как ножи…

— Но без них тоже нельзя, — заметил генерал Матешко, муж и любовник. В смысле, без дам нельзя. Как, впрочем, и без ножей.

С этими философскими утверждениями трудно было спорить; никто и не спорил. Мы обнялись — и разъехались. Кто в центр все распадающейся империи, а кто на её окраину, в дорогой, прошу прощения за высокий слог, сердцу уголок. В смородинскую глухомань, где тишь, да гладь, да Божья благодать.

Я ошибся. Божья благодать не оставила мою малую родину, а вот что касается тишины… Бодрый перестук топора и яростно-радостный лай Педро встретили меня.

Ба! Банька, крепенькая и ладненькая, уже мостилась на огороде, точно стояла здесь испокон века. Вокруг неё суетилась бригада молодцов из четырех человек, возглавляемая бригадиром Емельичем. Молодцы были мне знакомы по конфликту в местном ГУМе, когда они летали по прилавку, полкам и бочкам с сельдью. Тихоокеанской. Заметив меня, дед Емеля несказанно обрадовался:

— Во! Хозяин возвернулся! Александрыч, принимай работу во всем объеме! — искренне радовался старик. — Красоту-лепоту наводим последнюю, ей-ей! С легким паром да молодым жаром! Ваш пот — наши старанья!

— А что за хлопцы? — с трудом прервал я медоточивого дедка.

— Так это… Родя мой… Внучек, из старших. И его други. А чего, Александр?

— Добре работают?

— Как кони.

— Как кони, — задумчиво повторил я.

— Не-не, ты глядь, какая красуля. Цаца!

Я признался: да, красуля, мне нравится. Молодая бригада обстукивала цацу, не обращая внимания на меня, мол, видимся, господин хороший, в первый, случайный раз.

Я, решив, что честный труд покрывает все остальные грехи, тоже сделал вид, что встреча наша самая первая.

Потом я отвлекся — Педро от радости озверел и требовал себе внимания. Я накормил его тушенкой — и он утих в сарае, как сельдь в бочке.

Затем прекратился тук топора и наступила долгожданная и вечная тишина. Вместе с Божьей благодатью. Родя был призван ко мне и получил на всю бригаду обещанные «попугайчики», в смысле деньги. За благородный труд. И честный, повторюсь.

Когда мы с Емельичем остались одни, то принялись неспешно готовиться к первому, пробному запуску на полки. Это была целая наука. Космические челноки запускаются куда проще.

Банька пыхтела, прогорая березовыми поленцами. Дедок вязал березовые венички, бубнил:

— Ты чего, дед Емеля?

— Так надо, сынок. Это присказка, а сказка впереди. — Проверил боеготовность веничков. — Ну-с, такого богатыря помыть — что гору с места сдвинуть, ей-ей! Готов, солдат!

— Готов!

— А портки? Сымай-сымай! Тут девок нема. Хотя с девками оно заковыристее, еть' в Бога-душу-мать!

— Готов, Емельич!

— И я увсегда готов! Ну-с! Поздравляю вас с горячим полком, с березовым веничком, с добрым здоровьицем! — И с этими благословляющими словами мы нырнули в парилку.

Мать моя жизнь! Душа моя, взвизгнув от пара-дара и удовольствия, воспарила вверх, бросив на время бренное тело, которое пласталось на горячей полке. И тело мое, нещадно стегаемое душистым, ядреным, березовым веничком, было счастливо и бессмертно.

2. ПЯТАЯ КОЛОННА (ПЕДЕРАСТИЧЕСКАЯ)

День Победы я встречал ударным трудом. В поле. А точнее, на грядках. Была майская жара — и мой частнособственнический огородик требовал воды. Много воды. Наверное, в другой жизни я трудился мелиоратором. Или водовозной клячей.