— А вот я тебе, байстрюк, — пригрозила половником Елена Максимовна. (Мама в таких случаях обзывала меня гопником.)

Если бы я не разучился плакать — зарыдал бы. От обиды. Что ничего нельзя вернуть. Вернуть время, когда ты, блуда, тырил горячие блинные колеса в темные пыльные сенцы и, обжигая десны, горло и ладошки, жадно пожирал масляную добычу.

— Как головушка? — спросила тетя Лена. — Светла?

— Как светелка, — ответил я. — И душа такая же. Спасибо, Елена Максимовна.

— А как спалось?

— Отлично. — И промолчал про то, что байстрюк Панин всю ночь топтал мои ланиты, как лесные полянки.

— Ты себя, сынок, береги, — сказала тетя Лена. — Что за работа у тебя такая мотная?

— Работа как работа, — пожал я плечами.

— С Ритулей одного поля ягодки, — вздохнула женщина.

— В каком смысле, тетя Елена?

— Ну, ты журналист, и она… туда же. В эту петлю.

— Ну да, ну да, гонцы за сенсациями, — согласился я. (Ну, Рита, конспиратор!)

— Ты её береги. Это она с виду такая бедовая…

— Тетя Лена, какие могут быть вопросы, — развел руками и стащил-таки блин. — Будем беречь, как газ, ам-ам, воду, ам-ам, лес, ам-ам…

— Ох, Сашка, — оглянулась на чавкающие звуки хозяйка. — Ну малец!.. А вот Николаша не такой — хозяйственный, серьезный…

— Положительный. — Я промолчал о том, что гопник Панин обезунитазил столичный театр. Со специфическим, правда, репертуаром.

— Вот он Ладу оберегает…

— Ему положено, — сказал я.

— Вот-вот, шоферы — народ надежный, крепкий, — рассуждала Елена Максимовна. — А вы с Ритой?.. Как это… щелкоперы?.. Щелкоперы, вот-вот.

— Обижаете, тетя Лена… — М-да, чего только не узнаешь. В час ранний, блинный. О себе. И других.

— Кто тут обижает маленького? — В кухню входила моя коллега по творческому цеху.

— Ааа, Ритуля. Уже проснулась, — захлопотала с новой силой тетя Елена. — Так это мы тут. Так. Про жизнь.

— Про нее, про нее, — поддержал я. — Про жизнь. Во всем её многообразии…

— Ой, блины, — обрадовалась Маргарита и хотела цапнуть горячее пищевое колесо.

Я шлепнул по руке. Не своей. Ой-ой, заойкала девушка, ты чего дерешься. Баба Лена… Ему блинов не давать — он первый драчун на деревне. Нет, если первый, то щелкопер. Дай блин! Не дам блин!

— Ой, детки, — запричитала хозяйка. — Шли бы вы отсюда, блин. Оба!..

И в сию идеалистическую картинку семейного, не побоимся этого слова, счастья… Звук телефона: трац-трац-трататац! В час рассветный? Кто это мог быть?

Рита убежала в коридор — выяснять, не ошибся ли номером какой-нибудь измученный действительностью, проспиртованный ханурик, пытающийся от мерзости собственного существования узнать, есть ли билеты на детский киносеанс. Чтобы после просмотра наивных и чистых мультфильмов, обливаясь слезами, начать новую жизнь.

Но нет, я уже знал, что это сигнал к нашим новым действиям. И поэтому поспешил к шоферу, единолично сопящему на тахте и светлеющему пятками. От вредности я пощекотал их. Мой товарищ взвился с оптимистическим ором. Я тиснул ему в кусалки блин. И он успокоился — такое обходительное обслуживание порадует кого угодно.