Изменить размер шрифта - +

Бледные лучи лондонского рассвета, просочившиеся сквозь щель в занавесках, застали меня все в том же кресле — прочитанная рукопись лежала у меня на коленях, а сам я спал, и мои тревожные, обрывочные сновидения населяли призраки.

 

История сэра Джеймса Монмута

 

1

 

Дождь, дождь — весь день, весь вечер, всю ночь, проливной осенний дождь. В сельской глуши, над полями, болотами, вересковыми пустошами льет благоуханный дождь, и ветер несет его капли. Дождь в Лондоне, бурлящий и стекающий по сточным канавам. Свет уличных фонарей, размытый дождем. Полицейский, прохаживающийся в плаще с капюшоном, и дождь, серебряно мерцающий на его плечах. Дождь, дробно отскакивающий от крыш и тротуаров, ласковый дождь, тайно нисходящий на леса и мрачные пустоши. Дождь на Лондонской реке, и косой дождь среди складов, пристаней и причалов. Дождь, проливающийся на пригородные сады, заросшие густо лавром и рододендронами. Дождь льет повсюду — с севера на юг и с востока на запад — так, словно его никогда прежде не было, а теперь он уже никогда больше не перестанет.

Дождь на всех затихших улицах и площадях, во дворах и переулках, в парках и на кладбищах, на каменных лестницах и во всех городских углах и закоулках.

Дождь. Лондон. Конец года, поздняя осень.

 

Впрочем, мне это казалось очаровательным и безмерно странным. В Африке, Индии, на Дальнем Востоке — в странах, где я провел большую часть своей жизни, — такого дождя не было, сколько я себя помню. Лишь жара и засуха, месяц за месяцем, наступавшие внезапно после муссонных ливней, когда набрякшие небеса прорывались, словно фурункул, и изливали на землю потоки дождя, превращающие ее в грязь, ревущие подобно реке. Дожди, которые обрушивались на мир как безумные, а затем прекращались, оставляя после себя одну лишь разруху.

Я слушал, как случайные гости из Англии говорили об этом благословенном, непрестанном, ласковом дождичке, и в подобные минуты, тусклое полувоспоминание, подобное тени сна, пробуждалось и поднималось на миг почти на самую поверхность моего сознания, а затем вновь уплывало прочь. И вот теперь я был здесь, один под этим лондонским дождем, осенью сорокового года моей жизни.

В тот день несколькими часами ранее пароход, на котором я плыл, вошел в порт. Попутчики мои столпились у поручней, наблюдая, как приближается земля, и выискивая взглядами ожидавших их любимых. Но я, никого здесь не знавший и не имевший ни друзей, ни родственников, которые пришли бы меня встречать, остался стоять сзади, испытывая смесь любопытства и испуга, исполненный внезапной нежности к судну, которое несколько недель служило мне домом. У меня ведь ничего больше теперь не было. Восток остался позади, моя жизнь там закончилась. И хотя у меня имелись некие смутные планы и задача, которую я более или менее себе поставил, я не представлял ни Англии, ни своего будущего.

Протяжно загудела пароходная сирена, на суше ответили. В воздух взлетели шляпы.

Тогда я обернулся и устремил взгляд на уходящую от меня длинную темную ленту Темзы, которая вела к морю, и ощутил в этот миг столь безмерную тоску, такое уныние и одиночество, каких за всю свою жизнь не испытывал еще ни разу.

 

Все, что было со мной до этого дня, можно рассказать довольно кратко. Я знал лишь то, что меня отправили за границу из Англии в возрасте пяти лет после смерти моих родителей, о которых у меня не осталось вообще никаких воспоминаний и о которых я ничего не знал.

Все мои самые давние воспоминания относятся к той поре, когда я маленьким мальчиком жил в Африке с человеком, бывшим моим опекуном — а потому я так его и называл: Опекун. Он сказал мне, что был старым другом семьи моей матери, и все, и до самой своей смерти — а мне было тогда семнадцать лет — никогда и ничего не говорил мне ни о моем рождении, ни о раннем детстве, ни о доме и семье.

Быстрый переход
Мы в Instagram