Если ещё и вспомнить, что семь голов гидры ранее были ядарами…

Донёсшийся справа плач младенца отвлёк меня от размышлений, заставив повернуться на звук.

Женщина в серых пропылившихся лохмотьях сидела на земле на углу забегаловки и пыталась утихомирить чадо. Мимо проходили люди, грохоча колёсами по мостовой, проезжали повозки. На неё никто не обращал внимания, даже когда та призывно тянула руку с просьбой о милостыне, одновременно умудряясь качать на руках ребёнка.

«Шаин, ступай своей дорогой»,

– посоветовал Вахираз.

Возможно, я так и поступил бы…

На пороге появился рослый детина – видимо, вышибала забегаловки, судя по свисавшей у него с пояса деревянной дубинке. Гулко цокая окованными сталью каблуками сапог, он спустился по ступенькам и быстро зашагал к нищенке, размахивая руками, будто кошку пытался прогнать.

– Проваливай отсюда! Чтобы я тебя и твоего ублюдка здесь больше не видел и не слышал!

«Шаин, стой!»

Я уже был на середине улицы, двигаясь наперерез здоровяку.

«Не лезь! Прогонят её, и она будет просить милостыню в другом месте. Остановись!»

Замолкни!

– Проваливай, я сказал!

Женщина со страхом смотрела на вышибалу, который уже достал дубинку и показательно ею поигрывал, хлопая широким концом по ладони.

– Прошу, не прогоняй!

– Не понимаешь?! – детина замахнулся дубинкой.

– Стоять! – прокричал я, направляя арбалет в грудь вышибале.

Тот опешил, повернувшись на голос. Увидев чёрный самострел в моей руке, показал ладони – дубинка повисла на ремешке, обхватывающем запястье.

– Стою.

– Молодец. А теперь двинул отсюда, да без резких движений! – кивком я указал направление, в коем ему следует удалиться – обратно в забегаловку.

– Только не стреляйте, господин гладиатор, – вышибала попятился – в надвигающихся сумерках он меня не узнал, тем более что на голову я своевременно натянул капюшон; однако узоры на предплечьях он видел, и гладиаторское кольцо тоже поблёскивало на пальце. – Но плач ребёнка этой бродяжки мешает нашим гостям отдыхать.

– Свалил отсюда! Сам разберусь!

– Да, господин, конечно!

Добравшись до ступенек, здоровяк быстро поднялся по ним, открыл дверь и скрылся с глаз.

– Тише, тише. Прошу, не плачь, – нищенка всё никак не могла успокоить неунимающегося младенца. – Всё будет хорошо.

– Он голоден? – спросил я, сжимая плечи арбалета к ложу – те со щелчком встали на место, и я убрал оружие за спину.

– Нет, господин. Я недавно её кормила. Недуг какой-то, вот и плачет, а денег на целителя у меня нет, – она отвела взгляд. – Спасибо, что прогнали громилу. Ну, всё, всё. Тише, успокойся, Лаэта, пожалуйста.

– Позволь мне, – я протянул правую руку и положил ладонь на лоб малышки – горячий.

Узор на предплечье налился слабым сиянием; как всегда, кожу покалывало, заставляя меня морщиться. Обласканная магией света девочка перестала плакать и через десять секунд уже мирно спала, тихо посапывая.

– Господин… – женщина смотрела на меня широко раскрытыми глазами. – Почему? У меня ведь нет денег.

– И не нужно. Простого «спасибо» будет достаточно.

– Спаси… бо.

– Пожалуйста, – я улыбнулся и убрал ладонь со лба девочки, затем полез в кошель и достал три серебряные монеты. – Держи.

Я вложил деньги в по привычке протянутую ладонь. Н-да. Она, наверно, и во сне милостыню просит.