Вержбицкий задумчиво прикусил конец авторучки.

— Шестое. И самое важное. — Он увидел протестующий жест Алины и поднял руку. — На пока. Мы договорились повременить с новыми, уверен, ошеломляющими откровениями. Итак, шестое: пластинки. Пилки. Зубы. Из всего перечисленного какими-то естественными факторами можно пытаться объяснить почти все. Но не эти пластинки. Таких нет ни у одного вида ядовитых змей на нашей планете. В результате имеем портрет абсолютно универсального хищника, для которого размер его потенциальной добычи уже не ограничен размерами его собственной глотки.

— Простите, Феликс Казимирович, я все-таки перебью вас. Все эти моменты уже были выявлены еще ночью, точнее, ранним утром. И службы, задействованные в ситуации, это тоже знают.

— Уверен, что так оно и есть, — возразил старик, — однако же надо и мне как-то выстроить из фрагментов более или менее цельную картину. Что известно по яду?

— Несомненно кроталотоксин. По этой части более или менее стыкуется с тем, что на столе лежит не какое-то инопланетное создание, а хорошо известный нам даймондбэк. Во всяком случае, нечто, внешне очень напоминающее ромбического гремучника, пусть и гигантских размеров.

— Внешне — за вычетом зубов-пластин?

— Если бы только это. Но мы говорили о яде. Так вот, и сила его, и разнообразие находящихся в нем энзимов, и преобладание миотоксичной составляющей — все это просто за пределами всех норм и наблюдений.

— Он действительно настолько летален?

— Абсолютно летален. Кошка — Телешов это видел сам…

— Телешов?

— Да, тот самый учитель, убивший змею. Так вот, он видел, что кошка, на которую змея бросилась вначале, погибла в доли секунды. В случае людей смерть, уверена, наступала максимум в течение нескольких секунд.

— М-да… — Теперь Вержбицкий грыз дужку очков. — Что называется, одной заботой меньше. Противоядия, судя по всему, искать не придется.

— Какое уж тут противоядие… Ткани жертв — речь, заметьте, о людях — начинали перевариваться с поразительной скоростью, темнея и размягчаясь сначала в области укуса, а потом все дальше и дальше.

— Понятно. — Профессор мрачнел с каждой минутой. — В полном согласии с наличием этих новоявленных пластин. Еще недавно живую и крепкую плоть ими, может, и не откусить, а вот отхватывать полупереваренные размягченные ткани…

— Я тоже так думаю. На каком пункте мы с вами остановились?

— На седьмом. Яд.

Наговицына встала и зашагала по комнате. Потом, подойдя к креслу, в котором сидел Вержбицкий, по-прежнему сжимавший дужку очков уголком рта, она остановилась и в упор посмотрела на него.

— А теперь у нас следуют пункты восемь, девять и так далее. Загибайте пальцы, Феликс Казимирович.

Она снова принялась мерить комнату шагами, чеканя на ходу:

— Восемь: убитая змея может быть названа самкой потому, что сама предпочла   быть ею. При вскрытии я обнаружила и   яичники, и   семенники.

— Интерсексуальность?!

— Именно. Вспомните островного гремучника-ботропса — как там его, этот островок у берегов Бразилии?

— Да черт с ним, островком, Алина Витальевна! Главное, что вид этот я и знаю, и помню.

— Значит, помните и то, для чего ботропсу на этом островке понадобились такие очень нестандартные изменения в организме?

— Черт! — Вержбицкий едва не швырнул очки на кофейный столик. — Мог бы догадаться и сам… Это же позволяет им повысить темпы размножения! Однако ситуация становится все менее и менее симпатичной.