— Дело в том, — Ламанча была зла на себя за внезапный приступ паранойи и говорила не глядя на собеседника, — что даймондбэки весьма редко попадаются в непосредственной близости от болот. Их обычная среда обитания — хвойные леса, вересковые пустоши, песчаные пространства с редко растущими соснами и пиниями. Однако же…

Она подняла голову и посмотрела на Бардина.

— Однако же именно там я и была укушена змеей. Восточным ромбическим гремучником. Тем самым даймондбэком, который не слишком любит на болотах обитать.

5

— Жупел! — Геннадий посмотрел на часы. — Жупел! Фьють-фьють! Да где ты там шлендаешь, псина необразованная!

Он повертел поводок в руках. Вот этим бы поводком — да по собачьей заднице. Нельзя. Но врезал бы, честное слово. Славный пес, но дурашливый. С соплей видно было, что такой вот и будет — жупел. Анька упиралась, как могла — а он сразу, как только слово это вырвалось, понял, что другого имени щенку и не носить. А что из себя этот самый «жупел» как понятие представляет, Геннадию выяснять как-то не горело.

Елки-моталки, и стол ведь уже накрыт. Бутылка водовки ледяной испариной на том столе покрылась. От ожидания. Закусочка-захрусточка. День варенья. С Анькой на двоих.

А я в свой день варенья, как идиот, собственную псину с прописки дожидаться должен, подумал он. Вместо положенной первой — эх, до чего же первая славно идет! — стопочки.

— Жупел, стервец!

Геннадий оглянулся по сторонам. Да чего оглядываться, когда вон туда он и сиганул, шпаненок. В ту самую траву. Когда ж у района — или кто там всем этим заведует — руки дойдут и до этого пятачка? Да и до других тоже. Возле одних домов — красота. Диагональные тропки, народом протоптанные, бетонными плитами на радость тому же народу вымостили, траву истребили под корень, газончики соорудили. Вот как здесь, где он стоит. А в десяти метрах — трава по пояс. Если не по грудь. Да и в домах, что по ту сторону Шаумяна — та же опера. Хотя ему-то те дома что? Пусть у тамошнего народа голова и болит. У него свои проблемы.

Как вот, например, с этим говнюком блохастым. А уже ведь полагалось бы первую приговорить — и селедочкой с лучком сверху… Геннадий зажмурился от удовольствия, а желудок откликнулся на столь живописную картину жалобным урчанием. Селедочка — самое то. На столе всякого добра хватает, деликатесы-прибамбасы, заработок позволяет — но селедочка, брат, это именно то, что доктор прописал. После первой — святое.

— Жупел! — Он вздохнул. — Ну, погуляешь ты у меня, бродяга. Я-то надеялся, что ты, барбос, на раз-два-три…

Геннадий посмотрел в сторону трансформаторной будки, стоявшей метрах в тридцати от него. Там трава — уж точно по грудь. А ведь, небось, туда негодяй и понесся. В дырки между кирпичами нос свой собачий совать. Или отметиться, ногу задрав: здесь был Жупел.

Ну ладно, обреченно подумал Геннадий. Придется идти. Но я тебя, лопоухого, за эти самые уши…

Он шагнул в сторону буйной зеленой разносортицы.

И застыл.

Обрывки слышанного им за эти дни, — где по радио, где по системе ОБС («одна бабка сказала»), вольное в последние пару дней место для парковки (а ведь прежде натыркаешься до того, как) и, главное, какое-то шестое, девятое, тринадцатое чувство вдруг молниеносно слились в один короткий и резкий звонок. Дзынь. Точка.

У него перехватило горло. Не от внезапного испуга — хотя страх ледяной рукой и шевельнул волосы на затылке. От того, что нет больше шалопая Жупела — и об этом он не просто догадывался. Он знал это наверняка. Здесь был Жупел. Был. И больше его нет.

Геннадий попятился. Он отступал от стены буйной зелени, не сводя с нее глаз.