Как бы ни поворачивались события, за оставшиеся до рождения ребенка месяцы ей предстоит окончательно стать хозяйкой своей судьбы и пресечь попытки кого бы то ни было командовать ее жизнью. Фэйт Монроуз-Уильямс пора в конце концов повзрослеть!

Губы Фэйт горько сжались. Все детство и юность ее готовили к тому, что она должна стать женой, хранительницей очага для мужчины, который все взаимоотношения с внешним миром будет выяснять сам, за нее. Никто не вложил ей в голову, что может наступить такой момент, когда ей придется рассчитывать только на себя, и судьба ее ребенка будет зависеть от того, насколько самостоятельной она окажется. Никто ее не предупреждал, что брак может превратиться в каждодневный кошмар, что муж, опора в жизни, будет бить ее смертным боем, а затем и вовсе попытается прикончить. Никто не предостерег, что мужчина может настолько свихнуться в своей ревности, что приревнует ее к своему собственному семени, проросшему в ней и…

Господи, какой же обманутой она себя чувствовала! В ушах у нее не смолкал голос матери: ни при каких обстоятельствах нельзя выказывать мужчинам свой ум, потому что им не нравятся женщины с мозгами, а нравятся похотливые и безмозглые курицы, а коли так, то нужно уметь возвеличивать мужчину в его глазах даже ценой собственного унижения. Хорошая жена — та, что делает мужчину счастливым, чего бы это ей ни стоило… И вот результат: за все годы замужества ее ни разу не спросили, чего хочет она и что нравится ей. Она просто-напросто была ничтожеством, а потому с ней нечего и считаться.

Если же муж бил ее, то виновата в этом, конечно же, была она сама: она не сумела сделать его счастливым, поэтому он ее и бил. Если бы она приготовила на ужин цыпленка, а не бифштекс, если бы не заснула в то время, когда он должен был вернуться с работы, если бы не обратилась слишком любезно к молодому продавцу в магазине — тогда бы он не стал ее бить. Она была виновата во всем — от начала и до конца, потому что справляйся она со своими обязанностями получше, муж был бы добрее к ей. Каждый удар, каждое ругательство Фрэнка лишь подтверждали ее неспособность быть женщиной и заставляли ее острее чувствовать вину за свою неполноценность.

— Но я же была не виновата!

— Фэйт!

Погруженная в переживания, она не сразу поняла, что крик души вырвался наружу.

— Фэйт! — Мик, остановив машину на обочине, внимательно поглядел на нее.

Фэйт, не осмеливаясь поднять глаза, вжалась в кресло.

— Извините, — прошептала она. — С тех пор, как я беременна, я часто размышляю вслух и плачу.

— Раз так, поплачьте всласть, — ворчливо-добродушно сказал Мик. — Вот, возьмите!

Он протянул ей носовой платок и снова вырулил на дорогу. Меньше слов — меньше проблем. Пусть поплачет вволю, говорят, помогает.

Благодарная Мику за молчание, Фэйт промокнула глаза. Господи, как же она устала всего бояться… Устала уставать от всего на свете.

К тому моменту, когда Мик остановил машину перед полицейским участком, Фэйт была спокойна — по крайней мере внешне.

Здание, в котором размещался участок, причудливо сочетало в себе черты готического и викторианского сталей и заметно выделялось на фоне домов новой постройки. Народа в центре города в этот морозный день было мало, и улица казалась пустынной и угрюмой.

Мик провел Фэйт через комнату дежурного, где его широкой улыбкой приветствовал Чарли Хаскинс. Чарли только что заново приступил к своим обязанностям. Два месяца он провалялся в больнице после ранения, полученного в перестрелке при предотвращении попытки похищения ребенка.