Девчушка приблизилась еще на шаг.

— Я ни разу не видела настоящего индейца.

— Что ж, посмотри.

— Можно я теперь буду всегда играть с тобой?

Мик, перепугавшись, недоуменно уставился на нее.

— А что скажет на это твой папа? — спросил он наконец.

— Мне все равно, потому что он меня не любит. Он ушел от нас, когда я была еще маленькой.

Мику показалось, что он слышит голос ее матери: столько упрямства и жестокости, совершенно несвойственных ребенку, было в этом заявлении.

— Чтоб ты знала: твой папа души в тебе не чает. Он только и делает, что ходит да рассказывает всем соседям, какая у него чудесная дочка и как он рад, что она приехала к нему в гости. Ты его ужасно огорчишь, если будешь так говорить.

И снова остренький подбородок задрожал. Мик вздохнул еще раз.

— Вот что, малышка. Хочешь, я прокачу тебя на коне до самого дома? Это будет настоящая поездка на настоящей индейской лошади.

Последовало долгое молчание, а затем — в конце концов — коротенький, но неуверенный кивок. Мик быстро посадил ее на лошадь, велел покрепче держаться за луку седла, и за уздцы повел лошадь к дому Монроуза.

Дружеский прием и гостеприимство Джейсона ошеломили юношу-метиса, привыкшего совсем к другому обращению. Когда Мик собрался уходить, он решил вытянуть из Фэйт обещание не пытаться больше уходить из дому. Девочка неожиданно легко согласилась — при условии, что ее друг Майк навестит ее на следующий день. Мик с опаской поглядел в сторону Джейсона, ожидая увидеть недовольное лицо хозяина ранчо, но тот весело кивнул:

— Присоединяюсь к приглашению, Мик, — сказал он. — Приходи в гости завтра и в любое другое время, когда сочтешь удобным.

Последующие дни навсегда остались в памяти Мика самым светлым воспоминанием. Он учил Фэйт ездить на лошади, плавать в пруду, доить корову. Возможно, благосклонное отношение Монроуза к Мику объяснялось всего лишь тем, что он хотел хоть как-то развлечь дочь, но для юноши это не имело ровным счетом никакого значения. Фэйт стала для него сестренкой, которой никогда у него не было.

Осенью Мик ушел в армию, а маленькая Фэйт вернулась в Хьюстон. Он написал ей несколько писем из Вьетнама и получил в ответ три письма — на розовой в клетку бумаге, исписанной детскими каракулями. Но вскоре ужас войны парализовал всякое желание человеческого общения, и ему уже не хотелось никому ничего писать.

Он увидел ее снова почти через десять лет, когда проездом через Конард остановился у Нэйта. Фэйт тогда исполнилось шестнадцать, ему — двадцать семь, и он ощущал себя совершенным стариком. Он ехал на лошади мимо пруда, откуда доносились взрывы смеха и плеск воды, и вдруг увидел:

Фэйт резвится в воде вместе с девчонками и мальчишками ее возраста. Мик побоялся нарушить их веселье, а потому не подошел. Все равно она меня не помнит, решил он тогда, и, чего доброго, превратно истолкует мое желание пообщаться с ней.

Развернув коня, он понесся прочь, ни разу не обернувшись, чтобы еще раз взглянуть на нее. Жизнь к тому времени успела научить его, что возврата к прошлому нет, и тому хрустальному лету, которое он проводил в обществе маленькой Фэйт на ранчо Джейсона Монроуза, никогда не суждено повториться.

Одно время он носил с собой в бумажнике фотографию шестилетней Фэйт и не расставался с карточкой даже во Вьетнаме. Там-то Мик и показал ее Нэйту. Девчушка с фотографии оставалась для него символом тех драгоценных дней, когда он чуть-чуть ощутил себя членом настоящей семьи, когда у него — у него! — была маленькая сестра. А потом он попал в передрягу, которая едва не стоила ему жизни, и вместе с документами и личными вещами лишился фотографии-талисмана.

«Что кто-то другой может спать с его женой», Мик снова и снова прокручивал в голове эту фразу, когда они с Фэйт возвращались на ранчо.