— Грустно.

Мик застыл на пороге.

— Разве? Я-то полагал, что вы со всей горячностью заступитесь за нее.

Фэйт отвернулась, почувствовала, как к глазам подступают негаданные и такие ненужные сейчас слезы.

— Не все же мужчины такие, как Фрэнк, — хрипло прошептала она.

Но до Мика едва ли дошел смысл сказанного. Его бросило в дрожь от этого мягкого хрипловатого шепота, за которым таились с трудом сдерживаемые слезы, и он на мгновение ощутил себя тем юношей-индейцем, который в то далекое лето опекал ее как старший брат.

Он и тогда, в общем-то, не имел никакого права претендовать на роль утешителя, а сейчас — и того меньше, но…

Проклиная себя за свою сентиментальность, он вернулся к машине, зачем-то протер лобовое стекло и вдруг, подхватив Фэйт, стоящую на крыльце, на руки, внес ее в дом. Даже сейчас, на шестом месяце беременности, она весила едва ли больше подушки, набитой гагачьим пухом. Нет, ей надо есть побольше. И побольше заботиться о себе. Она, как и прежде, нуждается в том, чтобы ее лелеяли и холили.

Он действовал сейчас интуитивно, просто за последние двадцать четыре часа Фэйт пробудила в нем так долго дремавшие, а оттого еще более необоримые инстинкты. Вот и сейчас он совершенно не думал о том, что и зачем делает. По сути, с мучительной остротой осознал вдруг Мик, единственная вещь в жизни, в правильности которой он сейчас не сомневается, это то, что он несет ее сейчас на руках, что ее тонкие руки обвивают его шею, а ее теплое дыхание овевает его щеку.

— Мик!..

— Тсс! — тихо, почти ласково сказал он, толчком ноги закрывая дверь и направляясь к лестнице. Дистанция! Ему следовало соблюдать дистанцию, но именно здесь он потерпел полное и сокрушительное поражение. Он так и не смог держаться с нею отстраненно, и это началось с тех самых пор, когда ей было всего шесть лет и она пешком ходила под стол.

Уединение. Его он жаждал всю жизнь. Он сам себе был лучшим и почти единственным другом, если не считать, конечно, Натана Тэйта и Рэнсома Лэйерда. Он чувствовал себя вполне самодостаточным и крайне редко испытывал неудобство от своего холостяцкого житья-бытья.

А еще он был шаманом. Побродив по дорогам жизни, он твердо уверился в том, что способен видеть то, чего другие не замечают. Его приятели утверждали, что на затылке у него третий глаз и что он слышит звуки еще до того, как они прозвучат. Они и прозвали его не шефом, не погонялой, не даже туземцем, как многих других представителей коренного населения Америки. Нет. Они прозвали его колдуном.

Но и от этой его способности, как оказалось, толку мало: неожиданно что-то внутри его треснуло. Убежденный отшельник, он больше не желал оставаться в одиночестве. Мужчина, привыкший доверять только себе самому, ощутил вдруг, что отчаянно нуждается в чьем-то душевном тепле.

Давно пора было опомниться и взять себя в руки. Но Фэйт! Странно безмятежная, она доверительно прижалась к его плечу, не пугаясь больше его угрюмости и мрачного огня, пылающего в его глазах.

Столько раз в жизни она переживала из-за своего маленького роста и слишком хрупкого сложения. Ей казалось, что, будь она иной, люди по-другому бы к ней относились. Мик снова заставил ее ощутить свою миниатюрность, но совсем иначе — волнующе и возбуждающе. Он заставил ее почувствовать себя хрупкой, но защищенной, маленькой, но именно поэтому и особенно оберегаемой.

Плечом открыв дверь в спальню, Мик осторожно положил женщину на постель. Выпрямившись, он глубоко вздохнул, на мгновение закрыл глаза, а потом произнес:

— Вам стоит немного отдохнуть.