Мадленка никогда не обольщалась насчет своей внешности, но когда она недавно увидела в реке свое отражение, ей захотелось рыдать в голос. Господи, какая она тощая, неухоженная, рыжая, страшненькая! Прямо пугало огородное, прости господи, а не человек.

И добро бы приглянулось ей такое же, как она сама, страшилище болотное — так нет, подавай ей статного и белокурого, с синими глазами, лучше которого наверняка и быть не может. Все в нем теперь казалось ей достойным восхищения — его безусловная храбрость, его редкое самообладание, его имя, которое она раньше не могла произнести без содрогания; и даже то, что по его милости она едва не оказалась в раю до срока, было предано забвению как неуместный эпизод прошлого.

Ей нравились его редкие улыбки, спокойная речь, даже его манера холодно смотреть на собеседника, словно взвешивая его на неких внутренних весах. Если он не был воплощением всех мыслимых и немыслимых достоинств, то все же оказался к нему ближе, чем она. Тоска охватывала Мадленку, как только она начинала думать об этом. Никогда им не быть вместе — и, сознавая это, Мадленка ощущала острую боль, много противнее боли телесной.

Она утешала себя только тем, что он не подозревал о ее чувстве, а вдали от него она неминуемо о нем забудет, но это было худшее из утешений, какое себе можно вообразить.

Мадленка чувствовала себя беспомощной, зависимой, жалкой, — это она-то, которая прежде так гордилась своей строптивостью! Чувство, подобного которому она ранее не испытывала — только читала о нем в книжках, — придавило ее своей неожиданной мощью. Она была оскорблена, потому что оказалась слабее его и не могла перебороть свою пагубную привязанность.

Душа ее была уязвлена, и она даже не заметила, как вновь оказалась в родных местах. Очнувшись, Мадленка подумала, что теперь, наверное, все кончено. Ее доставят домой, потом Боэмунд, как было условлено, оставит ее на попечении родителей, и они, наверное, ушлют ее в монастырь. Она никогда его больше не увидит, и он, наверное, даже не узнает, как сильно она любит его.

К вечеру пятого дня путешествия они подъехали к усадьбе, на крыше которой красовалось гнездо аистов. Бестолковая служанка, даже не узнавшая Мадленку, сказала, что все ушли в церковь — отпевать кого-то. Туда же направились переодетые купцами рыцари и сама Мадленка.

Глава третья,

в которой происходят всякие чудеса

Еще не дойдя до церкви — небольшого, ничем не примечательного здания из белого камня, — Мадленка услышала печальный хорал, и сердце у нее сжалось. «Мать? Отец? Господи, пронеси!» Ускорив шаг, она вошла в церковь, и, не задержавшись даже у чаши со святой водой, приблизилась к алтарю. Фон Мейссен вошел следом и, в отличие от Мадленки, у чаши остановился. Смачивая в воде пальцы, он внимательно оглядел тех, кто находился в церкви, и, убедившись, что никто из них не представляет опасности, сделал головою знак своим людям, которые скользнули внутрь и рассыпались вдоль стен, стараясь не бросаться в глаза.

— И помни: ты глухонемой, — вполголоса напомнил крестоносец Филиберу.

Мадленка даже не заметила этих приготовлений, напоминающих военные.