— Это мой слуга, — сказал Боэмунд, взглядом приказывая анжуйцу вести себя прилично. В следующее мгновение муж Беаты обратился к нему по-литовски, и у Мадленки потемнело в глазах. Господи, она же не предупредила фон Мейссена, что муж ее сестры — литовец! Что же теперь будет? Ведь он сейчас разоблачит их всех!

Но ничего такого не произошло; «Ольгерд» поклонился, улыбнулся и совершенно спокойно заговорил по-литовски так, словно всю жизнь провел около Вильнюса. Мадленка, слушая непонятную речь, обливалась холодным потом, но муж Беаты был в восторге, смеялся и вообще чувствовал себя, судя по всему, совершенно непринужденно. Убедившись, что с этой стороны все в порядке, Мадленка наконец-то смогла перевести дух.

Сестры забрасывали ее вопросами, ксендз Белецкий сиял, как новенький золотой, и от него по-прежнему несло чесноком. Печальнее прочих казались родители, но их никак нельзя было в этом винить: особым богатством семья никогда похвастаться не могла, и теперь, учитывая, что все, что Мадленка брала с собой в монастырь, пропало, им наверняка будет не так легко прокормить лишний рот. Пан Соболевский поцеловал Мадленку в лоб, пощекотав усами, и просто сказал, что рад ее видеть в добром здравии.

Госпожа Анна ничего не сказала и не поцеловала дочь, но Мадленка на нее за это не сердилась, она понимала, что мать предпочла бы, чтобы в живых остался ее ненаглядный Михал, а не она. Случайно взглянув на Ольгерда, Мадленка заметила в его глазах сочувствие и разозлилась. Он смотрел так, словно все-все понимал и ничто уже не могло его удивить. Мадленка не смогла бы объяснить почему, но в тот момент это показалось ей оскорбительным.

«Поскорее бы он простился, — подумала она, — а там я уже никогда его не увижу. Никогда… Ну и ладно. Сколько лет прожила без него, и после него проживу еще больше».

Мадленка храбрилась, но на душе у нее было грустно. Поскольку выяснилось, что поминки по Мадленке оказались, мягко говоря, преждевременными, решено было вернуться в Каменки и отпраздновать возвращение дочери. Литовский купец Ольгерд, когда его пригласили, стал было отнекиваться, но ксендз Белецкий пригрозил, что тогда будет считать его своим врагом, хуже какого-нибудь крестоносца. С тонкой улыбкой Ольгерд дал согласие, и Мадленка не могла надивиться его выдержке. Ксендз, слуги и семья Мадленки вышли из церкви и поспешили в Каменки. Ольгерд отправился собирать своих людей и сообщил им, что все пока идет хорошо и вскорости они поедут обратно в Мальборк.

— Я ничего не понял, — заявил глухонемой Филибер, убедившись, что все поляки ушли вперед. — Ты должен мне объяснить, Боэмунд, черт побери! Почему они все время называли Мишеля Мадлен?

— Потому что это никакой не Мишель, — отвечал фон Мейссен, усмехаясь. — Это Магдалена Соболевская, только в платье мальчика.

— Тьфу ты пропасть! — плюнул Филибер. — Но ведь ее же убили там, в лесу!

— Убили не ее, а ее брата, настоящего Михала Соболевского.

— Боэмунд? — А?

— Я совсем запутался. Так Мишель — это Мадлен?

— Совершенно верно, брат мой.

— Черт знает что такое! Как же это я ее не распознал, а?

— Не знаю, брат мой. Но подозреваю, что тебе с лихвой хватало твоих исповедей.

— Он надо мной издевается, честное слово!

— Тихо, Филибер: мы пришли. Посидим немного в гостях и уедем, хорошо? И не раскрывай рта.

— Мой рот не хуже твоего! — воинственно набычился анжуец. Но в этом, как и во многом другом, он был не совсем прав.

Глава четвертая,

в которой чудеса неожиданно заканчиваются

В Каменках Мадленка прежде всего отправилась переодеться.