— Как можно! — ксендз побагровел. Казалось, ему тяжело дышать.

— О, — епископ печально улыбнулся. — Вы не имели с ним дела, а я имел. Поверьте моему слову, надо быть трижды безумцем, чтобы идти поперек его воли.

Мадленка застыла, предвкушая продолжение, но явившийся паж доложил, что князь Диковский просит епископа к себе, и Флориан ушел. Ксендз тоже удалился, и Мадленка, выбравшись из своего укрытия, смогла беспрепятственно пробраться к выходу. Только что она до конца постигла, какое бремя возложено на нее.

«Выходит, из-за того, что я молчу и позволяю этой самозванке говорить всякий вздор, может начаться война, — думалось ей. — Но что же мне теперь делать? Открыться Флориану?»

В таких мыслях ее застиг недремлющий Дезидерий. Он распек «Михала» в подобающих случаю выражениях и послал его устраивать пожилого пана, явившегося из какой-то Варшавы. На пане была траченная молью одежда, но, если верить его речам, он происходил от самого Карла Великого и ни один европейский король ему в подметки не годился.

«Если человек так кичится своими предками, значит, самому ему похвастаться нечем», — злобно подумала Мадленка.

Развязавшись со старым паном, Мадленка стала бродить возле покоев княгини Гизелы, надеясь вызнать что-нибудь о самозванке. Мадленке почему-то верилось, что ее лжетезка не сумеет устоять перед соблазном посетить такое торжество, к которому один кузнец Даниил отчеканил две сотни серебряных кубков. На кухне, где Мадленка уже побывала, вовсю кипела работа, и огромный, как гора, с пузом, которое одно было весом с человека, повар Амбросий надрывал глотку, гонял подручных, смешивал, пробовал, раздавал тумаки, воздевал свои лапищи с толстыми, как сардельки, пальцами и одобрительно кряхтел, когда дело шло на лад, и богохульствовал, когда оно не ладилось. Мадленка только сунула нос в царство Амбросия и убралась восвояси, ибо когда княжеский повар священнодействовал, попадаться ему на глаза было опасно. В замке вообще царило радостное оживление; дамы белились и румянились, украшали себя драгоценностями и надевали лучшие платья.

Служанки сбились с ног, выполняя поручения капризных польских красавиц; и у Мадленки защемило в груди, когда она подумала, что и она могла бы быть среди приглашенных в одежде, более подобающей ее природе, чем эти обноски, и, как знать, — — может быть, даже сам князь Доминик удостоил бы ее танца. Ведь она ничем не хуже полудохлой рыбы панны Анджелики, по которой почему-то все сходят с ума, да и прочие барышни, по правде говоря, не представляют из себя ничего выдающегося. Подумать только, она бы могла…

— Опять это рыжее чучело здесь! Чего тебе надобно, мальчик?

Никогда еще человека не низвергали с небес на землю столь бесцеремонным образом. Мадленка вздрогнула и широко раскрытыми глазами посмотрела на княгиню Гизелу, только что вышедшую из своих покоев. Княгиня в нетерпении постукивала кончиком туфли по полу, и Мадленка почувствовала, как в ней закипает глухая обида. «Рыжее чучело!» И еще смеет попрекать ее, Мадленку Соболевскую, цветом ее волос!

Да все лучшие люди на земле были рыжими, потому что из вялых блондинов и угрюмых брюнетов никогда не выходит ничего путного, а рыжий — самый яркий, самый солнечный, самый веселый цвет. Ее, Мадленки, дедушка был рыжий, а он был самым мудрым человеком, которого она знала; мало того, и король Ричард Львиное Сердце, образец рыцаря, о котором она читала в какой-то книжке, тоже был рыжий, а это что-нибудь да значит. Мадленка открыла было рот для того, чтобы дать достойный отпор, но тут же захлопнула его.