— От пана, — объявила Мадленка, неопределенно махнув рукой, — вон там.

Самозванка развернула записку и стала читать. Мадленка оскалила зубы и впилась глазами в ее лицо. На нем отразилось именно то, что она ожидала: недоумение, замешательство, а затем — самый неприкрытый страх. Самозванка медленно сложила записку и оперлась рукою о стол. Все ее тело поникло, она словно постарела разом на много лет.

— Так от кого записка? — сквозь зубы спросила она.

— Да вот… — поспешно начала Мадленка, обернулась и изобразила на лице недоумение. — Надо же, он уже ушел!

— Хорошо. Ступай, — прошелестел в ответ тихий голос. — Ступай! — в ярости крикнула самозванка, видя, что Мадленка все еще стоит около нее, и даже княгиня Гизела обернулась на этот крик.

Панна Ивинская и Анджелика кончили танцевать и остановились, вскинув голову, уперев руки в боки и тяжело дыша. Гости разразились громкими рукоплесканиями и криками восторга.

Мадленка отошла в сторону, выжидая, когда самозванка, потеряв голову, побежит искать того, кто надоумил ее играть чужую роль, и тем самым выдаст себя. Княгиня Гизела о чем-то спросила у «панны — Соболевской», но та ничего не ответила. Она поднялась из-за стола и стала пробираться к выходу. Лицо ее было так бледно, что люди смотрели на нее с сочувствием.

— Эк наша госпожа Ивинскую-то обошла! — произнес голос над самым ухом Мадленки.

Моя героиня резко обернулась, на мгновение выпустив из поля зрения ненавистную самозванку. Впрочем, Мадленка вряд ли пожалела об этом, ибо то, что она увидела, явно заслуживало ее внимания.

В шаге от нее стояла Мария, служанка Анджелики. Ничего особенного не было ни в Марии, ни в том, что она находилась здесь. Особенным был тот предмет, который украшал правое запястье служанки, и Мадленка почувствовала, как крик застревает у нее в горле. Она с усилием сглотнула, отвела взор и вновь посмотрела на предмет. Когда-то прежде она видела его, — прежде, когда он принадлежал матери-настоятельнице Евлалии.

Мадленка еще помнила, как, опуская настоятельницу в могилу, отыскала эти четки в траве и положила ей на грудь. Они были бирюзовые, из красивых, гладко обточенных бусин, но Мария, очевидно, не понявшая их истинного назначения, надела их как браслет. Одна из бусин была с выщербинкой, и цепкий взгляд Мадленки тотчас отыскал ее. Сомнений больше не оставалось: это были те самые четки, но как они могли попасть к служанке? Только через того, кто раскопал курган в русле высохшего ручья. Если только эти четки не нашли уже тогда, когда князь Доминик и его дружина обнаружили изуродованные тела, что тоже вероятно, хотя Мадленка ничего подобного не помнила.

Когда Мадленка наконец заставила себя взглянуть на то место, где только что была самозванка, той уже и след простыл.

— Какой красивый у тебя браслет, Мария! — умильным голосом пропел рыжий отрок, и глаза его при этом горели каким-то странным, возбужденным огнем.

Мария удивленно повернула голову, всматриваясь в юношу. Прежде, надо сказать, он ее вовсе не жаловал.

— Да, — самодовольно подтвердила она, — правда, чудо?

— Прелесть, и особенно идет к твоим глазам. А откуда он у тебя?

— Это подарок, — отвечала польщенная Мария.

— И кто же даритель? — настойчиво спросила Мадленка.

Впопыхах она упустила из виду, что все женщины страсть как не любят прямых вопросов, и Мария тотчас опомнилась.

— Мальчик, да ты слишком много хочешь знать! — засмеялась она. — Какая тебе разница?

— Вдруг я тебе тоже что-нибудь захочу подарить, — заметил «Михал».