|
Первым ее побуждением было броситься обратно, туда, откуда она явилась, вторым — стать невидимой, но она поборола себя и храбро двинулась вперед, пока не дошла до середины зала. Он был огромен, и высокие его своды терялись в полумраке. Заходящее солнце, соперничая со светом масляных ламп и свечей, ломилось в окна, озаряя пугающе неподвижные фигуры сидящих рыцарей, которых здесь собралось, пожалуй, не менее сотни. Мадленка обежала взглядом лица, задерживаясь на знакомых. Филибер… Фон Ансбах… Комтур Боэмунд фон Мейссен… Филибера, в роскошной одежде и чисто выбритого, она едва узнала. Фон Ансбах показался ей багровее, чем обычно, а статный, светловолосый, синеглазый, с черными ресницами Боэмунд в белом, шитом серебром, был хорош — глаз не отвести. Среди всех присутствующих рыцарей он, пожалуй, был самым красивым, а Мадленка при виде своего врага ощутила некоторое — не то покалывание, не то стеснение… — словом, непривычное волнение где-то у сердца, а может, и в нем самом, пес его разберет. С усилием оторвав взгляд от Боэмунда, она уставилась на человека, сидевшего прямо против него. Лицо человека избороздили уродливые шрамы, пытливые глаза глубоко сидели в глазницах, очень коротко стриженные черные с проседью волосы почти не скрывали кожу черепа. Черты скорее правильные, но в угрюмом выражении лица было нечто, наводящее оторопь. Человек был одет в темное платье, под горлом блестела дорогая пряжка полукафтанья. На левой руке неизвестного не хватало двух пальцев, и Мадленка, не отрывая глаз от нелепо торчащих обрубков, неловко поклонилась. Первым заговорил неизвестный.
— Это он? — отнесся он к Филиберу. Анжуец подался вперед и прочистил горло. — Да, брат Конрад. Черные глаза впились в лицо Мадленки, и она заметила, что ей сразу же стало как-то трудно дышать. Она догадалась, что перед нею был великий комтур, и, не зная, что делать с руками, заложила их за спину. — Мы выслушали братьев Боэмунда и Филибера, — сказал Конрад фон Эрлингер удивительно мягким, спокойным голосом, который тем не менее отчетливо разносился по всей зале, — и вызвали тебя, чтобы послушать, что ты можешь нам сообщить, мальчик. Это правда, что ты видел людей, которые убили мать-настоятельницу Евлалию? — Нет, — сказала Мадленка, — не совсем. Но я… Ты знаешь, что в этом преступлении обвиняют наших братьев? — Да, мне это известно. Так что же? Это были они или нет? Говори правду. — Нет, — пробормотала Мадленка, теряясь, — дело в том, что я… Она замялась. Как им объяснить, что она видела нападающих лишь издали и на долю мгновения и ни в чем не уверена? А если великий комтур подумает, что она лжет, что с ней будет? От такого человека можно ожидать чего угодно. — Не забудьте про двести флоринов, — ввязался зачем-то фон Ансбах, хотя его никто об этом не просил. Великий комтур раздвинул в стороны губы и оскалился. Очевидно, это была его улыбка. — Ты знаешь, юноша, что за твою голову объявлена награда? Князь Август Яворский, — это имя он произнес с легким презрением, — пообещал двести флоринов тому, кто приведет тебя живого или мертвого. Мадленка, наморщив лоб, подумала, что за двести флоринов можно было бы купить еще одни Каменки. Надо сказать, что она была скорее польщена, чем обеспокоена. — Князь Август погорячился, — заметила она. — Я столько не стою. «А гораздо больше, — добавила она про себя, — и не ему судить об этом». Кое-кто из рыцарей позволил себе улыбнуться. Великий комтур недовольно оглянулся. — Кто ты, юноша, и как тебя зовут? Мадленка глубоко вздохнула. Вот оно, начинается. |
