— Одежа тут для вашей милости, — хриплым голосом объявил детина.

Мадленка таращилась на него, и ужас все глубже проникал в ее существо, когда она сообразила, что детина послан, чтобы помочь ей переодеться, что он не уйдет, пока она не облачится в это дорогое, но совершенно бесполезное в ее положении тряпье, ибо, как только он увидит — увидит — увидит, что она не мальчик, а женщинам в замок вход запрещен — а помощи ей ждать совершенно неоткуда — то, пожалуй, в нынешних обстоятельствах она еще пожалеет, что Боэмунд не успел ее повесить. Мадленке тут же захотелось выскочить в окно, но оно было, во-первых, высоко, а во-вторых, забрано частым переплетом. Ах, святая Мария, небесная покровительница, где ты?

— Если ты думаешь, — проворчал детина, — что я буду помогать тебе с одежей, будто ты какой граф или рыцарь, ты здорово ошибаешься, сударь. На, разберешься сам, — и он бросил одежду на постель. — Есть хочешь?

— Хочу, — пролепетала Мадленка, у которой в голове не укладывалось, что она спасена.

— Ну, то-то же, — заключил детина и оглядел ее,

но без прежней неприязни. — Это правда, что ты брату Филиберу из плена бежать помог?

— П-правда, — икнула Мадленка.

— Ну, добро, — заключил парень, и, когда он скрылся за дверью, в комнате сделалось намного светлее.

Мадленка поспешно переоделась в предложенную ей одежду, судя по всему, рассчитанную на пажа или трубача. Кафтан был лиловый, как и штаны, и украшенный золотыми кистями. Мадленка ощупала свою старую одежду, отложила библию матери-настоятельницы, — пергамент почти не пострадал от воды, когда она прыгнула в ров, а рубашку, принадлежавшую брату, спрятала между подушками постели. Вскоре явился детина, таща поднос с кушаньями, которыми можно было накормить дюжину солдат.

— Лопай, — милостиво разрешил он, — пока Конрад тебя к себе не потребовал.

Брезгливо покривившись, он сгреб старую одежду Мадленки и исчез.

Мадленка поела, выпила вина, полюбовалась из окна на реку, после чего захотела выйти прогуляться, но не тут-то было: дверь оказалась заперта снаружи. Помянув всех крестоносцев нехорошим словом, Мадленка в унынии села на постели и, уперев локти в колени, обхватила ладонями виски. Солнце на четверть опустилось в прозрачную воду Ногаты, когда дверь наконец открылась и детина появился на пороге. Он застал дивную картину: Мадленка в тоске подкармливала мышь хлебными крошками. Завидев большого человека, мышь удрала под кровать и забилась в нору.

— Эй, рыжий, — хрипло сказал детина, — великий комтур ждет тебя.

Мадленка сердито почесала нос, на котором начала образовываться горбинка, и нехотя двинулась за детиной. Их шаги отдавались гулким эхом под сводами замковых переходов. «Я — Михал Краковский, тьфу, Соболевский. Я не сделала ничего плохого. Я только расскажу им то, что со мной произошло, и на этом все закончится. Филибер обещал, что защитит меня. — Тут в ее душе шевельнулось неприятное воспоминание о синеглазом, который тоже обещал, но совсем другое. — Нет, лучше ни на кого не рассчитывать. Только на себя… Святая Мария, помоги мне!»

Детина обогнал Мадленку и теперь ждал ее у входа в зал.

— Дальше сам, — прохрипел он и, прежде чем раствориться во мраке, добавил: — Смотри великому комтуру прямо в глаза и не перечь ему, он этого страсть как не любит!

Мадленка вошла в зал, сделала несколько шагов — и обомлела. Первым ее побуждением было броситься обратно, туда, откуда она явилась, вторым — стать невидимой, но она поборола себя и храбро двинулась вперед, пока не дошла до середины зала.