|
Он так и водил рукой по щеке, машинально. «Мыши всю ночь скреблись. Завтра ровно полгода, как я уехал из Европы». Он наклонился и долго с любопытством разглядывал свои тапочки, стоявшие на коврике у кровати. «Девять месяцев назад я был в Бухенвальде. Как странно». Он так и смотрел на тапочки — склонившись, рассеянно, по привычке насвистывая «Deutschland über alles». «Девять месяцев назад я был в Бухенвальде. Теперь у меня есть тапочки». Он откинулся на спину и вновь принялся созерцать потолок, его пятна, сырую штукатурку, лохмотья паутины. «Приезжайте в Калифорнию, к ее солнцу, ее пляжам, к ее благоуханным садам». Ему мерещился восход нового светила — бараньей ноги со спутниками-картофелинами. Он очень хотел есть. «Надо бы умыться, одеться, выйти на улицу, немного пройтись. Двигаться — это полезно». Он зевнул. «Куда девался этот старый негр? Сейчас, поди, явится пьяный и без гроша. Плохи наши дела». Дела и впрямь были плохи: дважды в неделю управляющий-итальянец приходил напомнить о долге.
«Дайте нам еще неделю, — умолял Тюльпан. — Я вот-вот найду работу». — «Платите или катитесь отсюда!» — «Карузо, между беженцами из Европы…» — «Ха! Клевета! Я уже два года американский гражданин и запрещаю оскорблять меня». — «Карузо, представьте, что посреди океана торпеда взорвала корабль. Так неужели, подобрав единственного пассажира, который спасся на утлом плоту, вы возьмете с бедняги плату за проезд?» — «Морские законы меня не интересуют». — «Ответьте». — «Думаю, что возьму, если хотите знать. И вообще, кто взрывает корабли посреди океана?» — «Вы только что слышали, — взвизгивал дядя Нат, — глашатая западной цивилизации!» — «Цивилизации? Ха! Оскорбляете!» — возмущался Карузо. Заскрипела дверь, и на чердак прошмыгнул дядя Нат с коробочкой ваксы под мышкой. Это был черный*, с мягким благодушным лицом, согнутый в три погибели годами и работой. Дядя Нат носил славную зеленую куртку, щедро расшитую золотом, на которой в два ряда сверкали двенадцать пуговиц, и фуражку, тоже с позолотой и большими золотыми буквами над козырьком: «Central hotel». Куртка была собственностью дяди Ната — он украл ее в провинциальном театре, где работал ночным сторожем. На грудь старик цеплял множество орденов, которые старательно чистил каждое утро: это была память о тех временах, когда он служил помощником укротителя в бродячем цирке. Потом на каком-то благотворительном представлении укротителя сожрал лев по имени Брутус, и директор устроил разнос всей труппе, «и все тогда сказали, что после этого нельзя сердиться на льва, и что, в конце концов, у него была причина, и что надо смотреть на вещи шире, великодушнее и не обращать внимания на мелочи. Сердца, воображения — вот чего нам не хватает. Но льва все-таки пристрелили. Таковы люди, и от моего патрона остались только ордена и усы. Усы я положил в медальон и послал безутешной вдове, приписав несколько добрых слов. Ведь все, что нам нужно, — это немного симпатии, немного великодушия… Нельзя вершить великие дела без любви». Старый чистильщик обуви поставил свою коробку в угол и ласково посмотрел на Тюльпана. — Патрон, не изводите себя. — Не буду. Пусть хоть все они лопнут. — Они лопнут, патрон, не изводите себя. И сразу Господь рассердится, и поднимется со своего облака, и засучит рукава, и разгневается своим самым великим гневом, и все сметет здесь внизу: моря и континенты, дромадеров и севрюг… — Дромадеров, дядя Нат? Почему дромадеров? — А почему нет, во имя силы, которая сделала меня негром? Они тысячи лет только жевали жвачку и ничего не делали, чтобы улучшить судьбу черных, эти дромадеры. |
