— Будут, дядя Нат. Лично я не против. Все идет к тому, что средние классы вымрут.

— Они будут выметены с травинками и густыми чащами, с людьми и бедными неграми, и здесь не останется ничего, кроме очищенной рыхлой Земли, которая всплывет из великого гнева Божия, как… как поплавок. Я принес вам поесть.

Он снял свою куртку и аккуратно повесил ее на спинку стула. Рубашки у него не было — подтяжки тянулись прямо по груди, костлявой и голой, с белыми жесткими волосами. Из кармана он вытащил сэндвич, завернутый в газету. Сверху был заголовок: «Считать ли япошек людьми?», чуть ниже: «Гарри Трумэн заявляет: Расизм в Германии и Японии вырвут с корнем», еще ниже: «Волнения расистов в Детройте. Есть жертвы». Он протянул сверток Тюльпану.

— Патрон, не изводите себя.

— Не буду.

— Потому что в печальную безлунную ночь, в великой тишине без шелестов и шорохов Господь сойдет еще раз на пустую Землю и воссоздаст все кусочки лучшего мира, сажая: там — лес, там — фиалку; творя: там — осла, там — муравья, там — кувшинку с острым клювом…

— Кувшинка, дядя Нат, это не птица. Это водный цветок.

— …и в свою святую бороду, на которой первая росинка нового дня будет трепетать от каждого Его слова, Он прошепчет: «Нет, за что я больше не возьмусь, так это за человека».

— И ничего нельзя сделать, дядя Нат?

— Ничего.

— Точно?

— Я буду непреклонен.

— Совсем?

— Может, создам одного бедного негра.

— Почему бедного негра, дядя Нат?

— Господь нуждается в любви. А где Он найдет больше любви, чем в глазах одного бедного негра?

— Нигде.

— Но это долго не продлится, патрон. Как-нибудь вечером, когда моему негру будет очень одиноко и очень грустно на пустынной земле, он с криком полезет на дерево, и тогда Господь сжалится над ним и даст ему подружку… И снова все пойдет прахом, патрон…

— Все?

— Все. И негры станут как белые, и снова будет резня, и снова земля сделается еще более пустынной, чем луна в воскресенье…

— Почему в воскресенье, дядя Нат?

— Кто же будет по воскресеньям сидеть на темной стороне?

— Никто, дядя Нат, никто. Простите.

— Большие континенты поплывут в морях и океанах, словно утопленники, и некому будет слушать здесь песни соловья…

Старый негр надел ночную сорочку и скользнул под одеяло.

— Но вы не изводите себя, патрон.

— Не буду.

— Потому что все это не помешает соловью петь.

— Правда?

— Можете мне верить, патрон.

И уже из-под одеяла раздалось:

— Пусть только где-нибудь останется соловей, ощипанный, но свободный, счастливый оттого, что может петь на ветке все ночи напролет, — какая еще надежда нужна человечеству?

II

Первый диалог раба и его Господина

— Нет, вам я не доверяю.

— Мне, Pukka Sahib? Но я всего лишь бедный недоносок, раб-европеец. Я могу хитрить, брюзжать, но на самом деле просто продаюсь. Хотите меня купить?

— Посмотрим-ка зубы. Хм! У вас душа есть?

— Нет. И не было. И не знаю, что это.

— Политические убеждения?

— Мои? Вы, кажется, принимаете меня за свободного?

— Но вы же победили в войне.

— Когда война окончена, Господин, есть побежденные, которых освободили, но не победители.