— Великолепное мошенничество! Божественная афера!

Натансон поставил чашку на ковер.

— Что еще, какая-то халтурка?

— Такая идея, такая прекрасная и такая простая! — вопил Тюльпан.

Лени посмотрела на него с восхищением:

— Обожаю интеллигентов!

— Дети мои, мы можем срубить деньжат!

Недоверчиво глядя на Тюльпана, Натансон стирал со щеки черный грим — простую смесь ваксы и йода. Теперь лишь нос и уши еще выдавали в нем бывшего черномазого. Расчет был прост: в день оный он сможет немедленно доказать, что не является негром, тут же избавится от преследований и обретет безграничное утешение — чудесный сон, который часто посещал его в Европе, пока он, еврей, скрывался от нацистов по убежищам. Вот если б тогда, в Париже, во время ареста, он мог бы так же легко расстегнуть ширинку и доказать, что не обрезан… Только вообразите: черные под угрозой геноцида, вас задерживают, а вы легким прикосновением губки с мылом доказываете, что вы не негр. Так он и жил в ожидании этого чудесного момента утешения, которого никогда не знал.

— Патрон, я не знаю, какая там у вас идея, но чую, что ничего хорошего из этого не выйдет!

— Прокола быть не может. Слушайте внимательно. Все, что мне нужно, это машинка для стрижки, металлические очки, чистая-чистая простыня и прялка.

III

Что новенького?

В редакции «Гласа народа» ночная бригада резалась в карты. Один игрок был маленький лысый негр с пухлыми губами, тонкими усиками и оттопыренными ушами. Его имя было Джефферсон, но все называли его Флапс. Другой — тощий персонаж с печальным носом; темные очки в тонкой черепаховой оправе придавали его лицу траурное выражение. Фамилия его была Гринберг и очень ему подходила. Еще один из бригады, Биддль, заснул в широком кожаном кресле и теперь храпел, сдвинув шляпу на глаза. Но, хотя он и скрыл лицо, его ногти, его рубашка в яркую клетку — все в нем выдавало негритянскую кровь. Было три часа утра. Стоявший на столе факс, кашляя, выпустил бесконечную ленту. Днем никто не обращал на него внимания. Ночью он казался больным соседом, которого мучает бронхит. Безродный пес разлегся на полу и выкусывал блох.

— Что там? — спросил Флапс.

— Чарли Чаплин в афере с отцовством, — сказал Гринберг.

— Ну?

— Его оправдали… Неприятности с этим типом, в котором нет негритянской крови. Его не могли линчевать без доказательств.

Пес, пытаясь поймать блоху, тяпнул себя и горестно заскулил.

— Плуто хороший пес, — сказал Гринберг. — Хороший Плуто, в нем нет негритянской крови. Очень хороший пес Плуто.

Он наклонился и нежно чмокнул его в морду.

— Ненавижу людей, которые называют своих собак Плуто, — заявил Флапс. — Сколько он уже у тебя?

— Два года. С тех пор как моя жена оставила мне записку, что уходит к журналисту, у которого есть талант.

— Только не надо грубостей, — сказал Флапс.

— Я на тебя не сержусь.

— Спасибо.

— Потому что у тебя нет таланта, — сказал Гринберг.

Биддль храпел под своей шляпой.

— Я сделал открытие, — сказал Флапс. — Ну да, уже два года, как ты должен был бы заметить, что твой кобель на самом деле сука.

— У нас с Плуто совершенно платонические отношения, — с достоинством изрек Гринберг. — Ставка!

— Объявляю козырей, — сказал Флапс.

Гринберг бросил свои карты.

— Вера, — прокомментировал Флапс, — тебе не хватает веры.