Когда Пентаур и его возлюбленная со своей свитой покинули хижину гостеприимного охотника, щедро наградив его, солнце уже клонилось к закату и зубчатая вершина горы горела в его лучах, как будто была сделана из рубина, а внутри ее пылал огонь.

На следующее утро Бент-Анат со своими спутниками двинулась к ставке фараона Рамсеса. Вождь амалекитян Абохараб сопровождал их. Среди его воинов оказался и отец Уарды. Во время боя в оазисе он был взят в плен, а теперь освобожден по просьбе Бент-Анат.

На первом же привале все попросили рыжебородого воина рассказать, как ему удалось отправить Пентаура вместо каменоломен Хенну в горные рудники на Синайском полуострове. Он повел свой рассказ просто и бесхитростно.

– Я узнал от Уарды, куда должны были послать человека, рисковавшего жизнью ради нас, бедняков. «Я должен спасти его», – твердил я себе все время. Но вот подумать, измыслить какой-нибудь план – это не по моей части, тут я никогда не знал удачи. Поэтому скорее всего дело дошло бы до простого применения силы и могло бы плохо кончиться, если бы один человек не навел меня на счастливую мысль, еще до того как Уарда рассказала мне о беде, нависшей над Пентауром. Вот как это случилось. Я должен был перевезти через Нил людей, приговоренных к каторге, и доставить их на пристань в некрополе. Им предстояло плыть на рудники Мафката. На том берегу, в Фивах, этим несчастным разрешили попрощаться со своими родными и друзьями. Сотни раз доводилось мне видеть эту картину, но никак не могу я привыкнуть к ней… а ведь ко многому другому в конце концов становишься безразличным! Громкий плач и истошные вопли – это еще не самое страшное. Те, что кричат громче всех, как я заметил, быстро привыкают и примиряются со своей участью, но вот те, у которых лица бледнее воска и зубы стучат, точно они продрогли, а глаза глядят в пустоту без единой слезинки, – их горе поразило до самой глубины души. И в этот раз я тоже увидел много горя, слышал крики и видел безмолвные страдания. Но больше всех пожалел я одного человека, которого знал уже давно. Его звали Хуни; он состоял при храме Амона надсмотрщиком над слугами, которые ухаживают за священным бараном. Я часто встречал его еще в то время, когда стерег рабочих, заканчивавших отделку огромных колонных зал. Все его уважали, а службу свою он исполнял безупречно. Но однажды он все же допустил оплошность. Это было в ту самую ночь, когда волки ворвались в храм, разорвали барана и его священное сердце чудом переселилось в грудь пророка Руи. Кто-то должен был поплатиться за это, и выбор пал на несчастного Хуни. За нерадивость беднягу приговорили к каторжным работам на рудниках Мафката. Теперь уж его преемник будет глядеть в оба! Никто не провожал бедного Хуни, хотя я знал, что у него есть жена и целый выводок детишек. Так и сидел он там один-одинешенек, серый, как пепел, и видно было, что безмолвное горе гложет его сердце. Я подошел и спросил, почему его никто не провожает. Он ответил, что попрощался со своей семьей еще дома – дети не должны видеть его среди воров и убийц. Восемь голодных и беззащитных ребятишек остались с женой, да еще как на грех, совсем недавно пожар поглотил все, что у них было. Дома не найти ни крошки, чтобы заткнуть голодные рты! Не вдруг рассказал он мне все это, нет, губы его медленно роняли эти ужасные слова, они падали, словно финики из продранного мешка. Мне приходилось подбирать каждое… «Что ж, пусть меня сошлют на золотые рудники, – с бешеной злобой вдруг сказал он, видя, что я ему сочувствую.