|
Мне приходилось подбирать каждое… «Что ж, пусть меня сошлют на золотые рудники, – с бешеной злобой вдруг сказал он, видя, что я ему сочувствую. – Но то, что мои дети обречены на голод и холод, – это!. это!..» Так и не договорив, он ударил себя кулаком по лбу. Я же пошел попрощаться с Уардой и по дороге все время слышал его пресекшийся голос: «Это! это!.. » – и видел перед собой беднягу и его восьмерых беззащитных детишек. «Будь я богат, – думал я, – уж ему-то я бы помог». Пришел я к дочери, и тут вдруг она рассказывает мне о целой куче денег, которые подарил ей врач Небсехт, и предлагает их мне, чтобы спасти Пентаура. Тут-то меня и осенило: а что если деньги получат дети Хуни, а сам он отправится за это в Эфиопию! Я поспешил в гавань, переговорил с ним, он охотно согласился, я отдал деньги его жене, а ночью, во время погрузки на суда, мне удалось поменять их местами. Пентаур попал на мою барку под его именем, а Хуни уехал на юг под именем Пентаура. Я не скрыл от него, что попадет он не в Хенну, а на золотые рудники, потому что ведь никого не бывает так тяжко обманывать, как тех людей, которых обмануть легче всего. Странное дело: ведь до чего приятно надуть хитреца или богача, но у кого хватит духу обмануть ребенка или больного? Хуни, разумеется, без единой жалобы, нырнул бы головой в кипящую смолу, лишь бы спасти своих детей, а поэтому расстался со мной веселый и радостный. Ну, а все остальное вы сами знаете, В Сирии в это время года идут дожди, и вам придется нелегко. Я знаю эту страну, потому что не раз приходилось мне гонять оттуда в Египет пленных; к тому же пять лет я провел там в отряде великого махора – отца Паакера.
Бент-Анат поблагодарила отважного воина, а Пентаур и Небсехт рассказали о том, что было дальше. – Во время нашего путешествия я очень тревожился за Пентаура, – сказал Небсехт, – я видел, как он сохнет от тоски. Но в пустыне он взял себя в руки и, когда мы отдыхали, частенько вполголоса пел мне чудные песни, сочиненные им во время переходов. – Странное дело! – воскликнула Бент-Анат. – Ведь и мне в пустыне стало как-то легче! – Прочти нам стихи о цветке бейтран, – попросил Небсехт поэта. – Знаешь ли ты этот цветок? – обратился Пентаур к дочери фараона. – Он и здесь попадается на каждом шагу. Да вот он! Понюхай, какой у него аромат, если растереть в пальцах его лепестки или стебель. А стишок мой очень прост. Я сочинил его после моих песен, а лучшие из них ты уже знаешь. – В них во всех воспевается одна и та же богиня, – с улыбкой заметил Небсехт. – Прочти же нам этот стих, – попросила Бент-Анат. Помолчав, поэт начал читать тихим голосом:
В скромном зеленом наряде цветок бейтран. Каждый лепесток его подойти манит, Он чудесный, сладостный аромат струит. Как же мог он вырасти здесь, в сухих песках, И, благоухая, без влаги не зачах? Что ж со мной случилось здесь, в сухой пустыне? Песни недопетые вновь зазвучали ныне.
– Я должен быть благодарен обеим; надо сказать, что пустыня – чудодейственный лекарь для больной души. Мы невольно ищем спасения от окружающего нас однообразия внутри себя. Чувства здесь спят, и мы можем совершенно спокойно, без помех, до конца продумать всякую мысль, прочувствовать каждое движение души до тончайших его оттенков. В городах человек – всегда лишь часть огромного целого, от которого он полностью зависит, а одинокий путник в пустыне целиком и полностью предоставлен самому себе; вдали от людей он должен довольствоваться собственным «я» и искать в нем содержание и смысл всей своей жизни. Здесь, где настоящее скромно отступает, мыслящий ум получает полную свободу думать о далеком будущем. |
