Я не успел задать вопрос, а как же такой фокус сотворить, не раскрывая этих глухарей, как Титан прочитал его на моей физиономии и остановил жестом с плаката — растопыренная пятерня ладонью вперед.

— Всему своё время. Изучай пока.

Много любопытного я узнал тогда. Дела пестрели косыми резолюциями различных строгих проверяющих о необходимости всемерно активизировать работу, провести такие-то и такие-то мероприятия и обязательно проверить на причастность к данному преступлению вот этого фигуранта. Обычно указывалась фамилия какого-нибудь свежезахваченного злодея. Иначе — сто лет каторги и выговор с занесением.

Но самое интересное: кому адресовались эти строгие выволочки? Да нашим нынешним непогрешимым начальникам! Взять, например, какое-нибудь дело хотя бы по сто восьмой, части второй десятилетнего возраста. А в нём вся история, как рос, скажем, наш начальник розыска. Сначала он сам, будучи простым инспектором, халтурил и халявил, за что получал те самые строгие указания от вышестоящего начальства. А через пяток лет, глядишь, и сам уже строжит молодую нерадивую поросль и тоже фиксирует своё внимание к работе по раскрытию путём написания своих ЦУ (кто не знает — ценные указания).

Вторым откровением стали некоторые фамилии совсем даже не простых людей, которые подчас проскакивали в материалах. И не только в качестве потерпевших. Мне тогда пришла в голову мысль, что работа уголовного розыска окружена таинственностью не потому, что его сотрудникам, как Мальчишу-Кибальчишу, известна какая-то особая военная тайна, узнав которую враг сразу же победит, а совсем по другим резонам.

Составив пресловутую опись, я отдал её Иванову и отправился к Златину сдавать дела. Нормальной процедуры, как и в уголовке, не получилось. Никто не сел напротив меня, не изучил акт приёма-передачи, не проверил наличие всяких там дел, да и акта никакого не было. На вопрос, кому сдавать дела Златин лаконично ответил:

— Дела — Гусеву, заявления и запросы сам исполнишь. Мне передавать твои долги некому.

Что-то он ко мне сегодня неласков. Мне стало немного грустно. И даже, невозможно представить, слегка жаль расставаться с должностью участкового.

Я уже подзабыл, как производилась передача дел на практике, в голове остались только представления о том, как это должно быть. Поэтому две сегодняшние процедуры приема — передачи выглядели для меня, как разгильдяйство чистейшей воды. Но что же мне, спорить с начальством и пытаться доказать что-то своё? Спорить, конечно, я не стал.

Сумбурная суматоха переходных дней, вылившаяся для меня в половину недели, выполнение всяких там формальностей выбили напрочь из меня всякий дух послезнания. Меня шпыняли, дергали, направляли, перенаправляли и вообще всячески мной помыкали. Я даже на некоторое время почувствовал себя ничего не понимающим первогодком на службе, а какой-то двадцать первый век отдалился на периферию сознания, как истаивающий сон. Да и было ли это? А тут ещё эта квартирная серия и всякие «войсковые операции», с ней связанные. При этом старые заявления, которые я должен добить, как участковый и новые материалы о мордобойках и кражах, которые не удостоились чести перейти в уголовные дела и попали ко мне для отказа в возбуждении уголовного дела. Достаточно событий, чтобы стать милиционером из анекдота.

Анекдот, надо сказать, дурацкий. И придумали его люди, которые приличных слов для милиции не имеют. Вопрос милиционеру: на березе растет пять яблок. Как их достать, не залезая на дерево? Милиционер: трясти надо! А если подумать? А что тут думать, трясти надо!

В этом месте полагалось смеяться над глупой милицией. А в те дни нам было не до смеха. Мы все были готовы трясти: что угодно и кого угодно, лишь бы сняться с мёртвой точки отсутствия результатов. И дурацкий анекдот вовсе не казался смешным. При этом расскажи кто-нибудь его под горячую руку, мог и огрести каких-нибудь неприятностей.