— Поначалу-то обрадовались. Ну висельник и висельник, не криминал и то хорошо. Щас быстренько формальности выполним — и по домам, ну или там кому куда надо. Только Валентина Макаровна сразу сказала: Ребята, на суицид не похоже. И тело висит не так, и странгуляционная борозда не там и неявно выражена. Что-то она там ещё говорила, я в её прозекторских терминах ни черта не понимаю, но обещала назавтра точный ответ дать, за исключением гистологии, конечно.

Сергей смачно затянулся и с шумом выпустил толстую струю дыма в потолок.

— Прокурорский товарищ материал нам оставил. Не вижу, мол, криминала. Вот заключение будет, тогда и посмотрим. С ним-то всё понятно: возбудишь дело, так тебе и расследовать. А не возбудишь, так потом этот материал может и вообще к ним в прокуратуру не попасть. Сделает милиция отказной, да и ладно. А мы лучше потом посмотрим, насколько правильно она его сделает. Если что не так — по шапке дадим.

В кабинет заглянул дознаватель Щеглов.

— А что это у вас сегодня тихо здесь, ребята?

На него нашикали и велели Савину рассказывать дальше. Его упрашивать было не надо.

— Узлы на верёвке очень необычными оказались. Вроде как на морские похожи. Женщины в быту точно такие не вяжут. Тогда что — дело рук убийцы? Ой как нам такой версии не хотелось! А потом смотрим: шторка из верёвок сплетена. Она в кухонном проёме, но закинута на дверь, мы на неё сразу-то внимания и не обратили. А на ней узлов всяких! И таких, и эдаких! Как это называется, слово такое мудреное? А, вспомнил — макраме! Опять от души отлегло — значит, умела почившая вязать узлы-то всякие. Может, ещё и не убийство.

В комнате вроде всё на месте, порядок в целом не нарушен. Но что-то царапает глаз. В белье и одежде как будто что искали, шкатулочки там всякие в нелогичных местах находятся. Но все отклонения какие-то неявные, что ли. А самое интересное — следы. Они или смазаны или их нет. На кастрюлях, которыми по их виду хозяйка и пользовалась-то редко, есть, а вот на чашках, которые всегда под рукой — нет, на ножах нет. На косяках нет. Вы можете себе представить, чтобы женщина перед тем, как расстаться с жизнью, занялась мытьём чашек и протиранием косяков?

Тут опять встрял Щеглов:

— А вот я помню, мы на труп выезжали, так будущая висельница себе прическу и макияж сделала, чтобы, значит, покрасивше выглядеть. И записку соответствующую написала.

На Щеглова опять заругались, и он, обиженный ушёл. Савин продолжил.

— Записки не было. А у нас опять крен в сторону злодейства. Убийца, если таковой был, постарался восстановить порядок, но позаботился свои следы уничтожить. А это само по себе важная информация к размышлению. Но пока материал остался без возбуждения. И ладно, нам легче. Дежурному по отделению — тоже. Сообщение проходит как самоубийство, городское дежурное начальство пока копытом не бьёт и в бой на раскрытие убийства не призывает. Но старичка соседа, у которого ключик-то запасной хранился, мы на заметочку взяли. Полная ахинея, конечно, его подозревать, но в качестве первой отмазки на вопрос, что поделали, сгодится.

Савин бы и ещё разглагольствовал, но в этом месте дежурный сердито разогнал нас по местам. Пришлось подчиниться, хотя замечу, что подобные разговоры в табачном дыму как правило значительно полезней для знания обстановки, чем тупое переписывание ориентировок.

Следующий после савинского выступления день принёс сообщение — это всё-таки убийство. В акте судебно-медицинского исследования трупа было много всяких мудрёных слов, которые можно было перевести на простой человеческий язык так, что смерть наступила от насильственной механической асфиксии, только не странгуляционной (вот, не обошёлся всё-таки без непонятных слов), то есть не от сдавления шеи петлей, а от закрытия дыхательных отверстий.