— Во-от, — пустился в рассуждения Савин, — процентов восемьдесят в его письмах — враки, но кое-что может оказаться и правдой. Про сына прокурора — это набивший оскомину тюремный фольклор, на него только наивные учительницы и могут повестись. Про море — пятьдесят на пятьдесят. Про маму — тоже, пожалуй, враки. Для пущей жалости прибавлено. Но, заметь, никаких адресов и вообще ориентиров по местности. И ни одного конверта на квартире у Антоновой, и здесь, — он указал на папку, — тоже нет.

Савин начал убирать бумажки в папку.

— Нам бы только колонию установить, из которой он откинулся, — произнёс он мечтательно.

В письмах ещё вчера я заметил толстую подсказку на этот счёт, но помогать Савину из соображений мелкой мести за утреннюю реплику не стал. Пусть сам помучается.

Но сыщик словно услышал мои мысли.

— Постой-ка, постой, — вдруг произнёс он, — ведь был же там какой-то намёк. На какого-то всесоюзного старосту. Это ещё что за фрукт? Староста, хм, Ворошилов, что-ли? Так у нас таких городов-то вроде нету.

Да, история — явно не конёк Савина. Пришлось помогать.

— Город-то такой есть — Ворошиловград, что бывший Луганск. Но Всесоюзным старостой называли Калинина. А город Калинин — это бывшая Тверь.

— Вот именно! — оживился сыщик. — Из Калининской области, стало быть, он освобождался. А ты, лопух, даже не просёк в письме эту подсказочку-то.

Решив, что победил меня интеллектуально, Савин сразу подобрел.

— Считай, что убийца у нас в кармане! Так-то вот! Учись, пока я жив!

Мне даже показалось, что он и возникновение писем приписывает своим заслугам. Да и ладно, я не жадный. Но притушить восторги сыщика мне всё-таки захотелось. Видно не угасла ещё обида за утреннего «папиного любимчика».

— Надо только иметь в виду, что эти письма могут послужить Анатолию лучшей отмазкой.

— Это как? — ошарашился Савин.

— Так он же заявит, что влюблён по уши, целый год барышню обхаживал, жениться хотел. И письма будут тому подтверждением. А душегуба этого своими бы руками порешил. И даже заплачет для убедительности.

Савин огорчился.

— Но — но, ты мне это брось.

Но я не бросил, а подлил масла в огонь.

— Чем там у нас субъективная сторона преступления характеризуется? — поинтересовался я, а потом сам же и ответил: — Наличием вины в форме умысла или неосторожности, в числе прочих факторов, конечно. А умысла-то и нету при таких обстоятельствах. Значит, что?

Конечно, первогодку на милицейской службе таких тонкостей знать не обязательно, и Савин сразу же это подметил.

— Ты меньше про теорию, а больше про дела на своей зоне думай. Тоже мне, Кони выискался. Путаешься тут под ногами. Иди, работай. Потребуешься, позову. А письма пусть пока у меня остаются и рапорт твой.

Выставил он меня. Я собирался обидеться, но передумал. Заметно же, что человек расстроен.

Только прошло не более получаса, как заглянул ко мне Митрофанов. После недолгих приветствий, предложил:

— А что, давай сгоняем в СИЗО, побазарим с нашим беглецом. Мне тут Савин рассказал, что ты опять отличился, на сей раз с письмами. И как это у тебя так ловко получается? Савин боится, что с учётом появления этих писем из Вологды начальственный десант слетится не позднее завтрашнего дня. И тогда мы останемся мелкими исполнителями их мудрых решений. А так может успеем с чем-то позитивным застолбиться.

Я не поторопился соглашаться.

— Да Савин меня на дух не переносит в этом деле. Надо ли обострять отношения?

Джексон театрально воздел руки и изрёк:

— Лёха, да ты для меня в этом деле, как талисман. Где ты, там удача! Так что давай, подхватился и вперёд.