Итак, Виталий Шматинин, которого я в той, первой жизни не смог отправить на нары за убийство Коркиной и не предотвратил тем самым убийство беременной женщины, нынче полным ходом движется к осуждению. Флаг ему в руки. Только не нужно сейчас вспоминать модное в мое время выражение и говорить: дескать, у полковника милиции имелся незавершенный гештальт. У психологов незакрытый гештальт – это нечто незавершенное, не доведенное до логического окончания, типа не познакомился, не сходил, не исполнил. А вот когда понимаешь, что на твоей совести висят сразу две смерти, не до мудреных выражений. И не нужно мне никаких лавровых венков за раскрытое преступление, пакет с лаврушкой я сам в магазине куплю, стоит копейки. Если начну с ума сходить, венок сделаю, украшу им свою шевелюру.

Но Валентину Гусеву, отмазавшему меня от выговора, огромное спасибо. Служебную проверку Гусев провел так, как положено: объяснение с меня взял, выписки о проведении мной проверок Шматинина и Коркиной присовокупил, в собственноручной справке расписал о факте убийства одного поднадзорника другим, а в заключении написал: «Участковый инспектор младший лейтенант милиции Воронцов Алексей Николаевич за проявленную халатность и безответственность в исполнении служебных обязанностей заслуживает строгого наказания, однако, учитывая его незначительный стаж в должности участкового, ограничиться общественным порицанием».

Общественное порицание мне уже вынес Златин на оперативке. Дескать, нужно больше времени уделять поднадзорному элементу, относиться к порученному делу с душой, а не формально, для отписки. И что участковый инспектор обязан заниматься воспитательной работой, потому что она и является профилактикой преступлений и правонарушений. Мол, если бы молодой участковый оказал благотворное влияние на старую рецидивистку, убедил бы ее встать на путь исправления, то она не превратила бы свой домишко в притон для подозрительного элемента и осталась бы жива. Плохо работает младший лейтенант, плохо.

Классно Николай Васильевич сказал. Любой из нас подписался бы под каждым его словом. Будь это партийное собрание, мы бы еще и поаплодировали. Но с другой стороны, не сможет участковый инспектор стоять надзирателем над своими поднадзорными, чтобы они не совершали правонарушений. Зато – это уже реплика из зала – если сразу два поднадзорника долой, то Воронцову работы станет меньше.

Но опять-таки, если что-то где-то убыло, значит, что-то где-то прибыло. И если эти поднадзорники слились (одну зарезали, второй в тюрьме), так другие прибавятся. А уж работы для участкового меньше не будет. Мы, можно сказать, свою работу и на дом берем. А не берем, так она нас сама отыскивает.

Вчера пришлось урезонивать парней с четвертого этажа. Ладно приняли на грудь по сто пятьдесят (сколько раз, правда, не уточнялось), так они еще и частушки принялись распевать. Тоже, в общем-то, ничего крамольного: развивайте на здоровье свои легкие, тренируйте голос, если вы не мешаете спать соседям. И ладно бы нечто нейтральное, про тещу с зятем, про миленка с теленком, но без картинок, так нет, их понесло петь на политическую тему.

Ну это еще ничего, терпимо. Про колхозы частушки поют. А вот следующая была уже совсем диссидентская, да еще и с матом. Вот это уже непорядок. Возможно, в иных условиях я бы и сам послушал, посмеялся, но если эти придурки окно распахнули и принялись оглушать улицу воплями, уже непорядок.

Вот тут пришлось надевать рубашку и штаны и отправляться приводить в чувство певцов. Лень было опять влезать в форменную одежду, но что поделать. Если я в футболке и трениках, то буду Лешей или Лехой, а если в рубашке с погонами, так я уже и милиционер. Фуражку можно оставить в комнате. Правда, тапочки тоже не пойдут, хотя бы в летних сандалиях.

Нет, никто бы за частушки, где упоминаются исторические личности, антисоветчину бы не пришил, а вот огрести пятнадцать суток за нецензурную брань – это вполне реально.