Он загнул мизинец.

– После больницы позабыл все, как старый дуралей. Людей путаешь, про прежние договоренности не помнишь. Ранение-то не в голову, чай, чтобы забывать все. Я уж собирался в больницу звонить: может, ты там с койки упал, башкой стукнулся?

Безымянный палец тоже оказался загнут.

А я вспомнил, как мы, плюнув на все отечественное вместе со страной, по-плебейски перенимали американскую привычку подтверждать перечисление разгибанием сжатых в кулак пальцев. Стали американцами от этого? То-то и оно!

– Представляешь, ты уже так себя поставил, что мне иной раз чудится, что я не с подчиненным разговариваю, а с коллегой, – усмехнулся Златин.

Эх, Николай Васильевич, знал бы ты правду. Полноправными коллегами мы с тобой станем спустя много лет, когда ты будешь начальником одного отдела милиции, а я другого. Впрочем, может и так все повернуться, что и не станем.

– Пойдем дальше. Ленинград Санкт-Петербургом называешь, как будто в прошлом веке. Ладно бы еще Питером звал, а то по-старорежимному. Кто ж ты после этого? Старик и есть. – Николай Васильевич посмотрел на меня, усмехнулся, потом добавил уже более снисходительно: – Да шучу я, шучу! Но прозвище уже приклеилось, так что носи без обид. А лучше так, чтобы люди с уважением его произносили. Знаешь, у кого такое прозвище было?

Я помотал головой, делая вид, что не знаю, а Николай Васильевич со значением сказал:

– У Ленина такое прозвище было, когда ему еще и тридцати не было. Фильм я недавно смотрел.

Что ж, ничего против товарища Ленина я не имею. Умный человек был, что бы о нем ни говорили.

Златин, уронив карандаш, собрался было нагнуться, чтобы поднять, но места было мало, поэтому он только махнул рукой. А я хотел сделать полезное для начальника, но карандаш, похоже, куда-то закатился. Ладно, не последний карандаш начальника.

– И вот еще что, Леша, – перешел вдруг Николай Васильевич на совсем уж дружеский тон. – Я тебе вначале про потенциал-то сказал, помнишь? Так вот, неправильно ты себя ведешь с точки зрения участкового. Опять же, по этому убийству… Любой участковый тихонько молиться станет, чтобы оно нераскрытым осталось. Ну поругают его маленько за смерть поднадзорной, да и дело с концом. А этот, – он взглядом показал, кто «этот», – роет для себя двойную яму. Это надо же, один подучетник порешил другую! И все на участке одного и того же инспектора. Тут никакая награда от наказания не спасет.

Ох, знал бы Николай Васильевич, какая мотивация мной руководила.

– И вот еще, – снова испытующе посмотрел на меня шеф. – Я, конечно, одобряю твою активную тягу к профессиональным знаниям и вижу, что она приносит ощутимый результат. Для первогодка в милиции ты весьма компетентно разбираешься во многих тонкостях нашей работы. Не знаю уж, что за методику ты используешь, но результат есть… – Николай Васильевич на секунду отвлекся от разговора, как будто прокрутил что-то в своей голове. – Да, результат есть, и результат хороший. И тем не менее должен тебе сказать, что на моей памяти еще не было такого, чтобы человека без хоть какого-нибудь милицейского образования да после первого года службы вот так вот запросто взяли в уголовный розыск. Даже без «школы дураков», уж если не законченной, то хотя бы начатой.

Так и я такого не помнил. А «школой дураков», что совсем не политкорректно и очень даже обидно, называли заочное обучение в Ленинградской средней специальной школе милиции МВД СССР, которая располагалась в Стрельне.