|
К слову, портрет товарища Дзержинского являлся находкой Александра Яковлевича и нашей гордостью. На иных и прочих опорных пунктах висит товарищ Ленин, и только у нас – Феликс Эдмундович. А председатель ВЧК-ОГПУ был еще и наркомом внутренних дел, возглавлял Комиссию по борьбе с беспризорностью.
Много лет спустя, когда портреты Дзержинского вышли из моды и их выбрасывали на помойку, я пытался отыскать этот портрет. Но где там! И опорник не один раз менял адрес, и участковые менялись, а Котиков умер еще в девяностые годы. Да, помню, Александр Яковлевич приглашал меня на свой юбилей, ему как раз семьдесят исполнилось, а вскоре и умер. Но уже и не помню: а пришел я на юбилей или нет? Вполне возможно, что и не смог. Девяностые – это такое время, когда милиция трудилась в запарке, а семидесятые-восьмидесятые казались раем.
Я поздоровался с Александром Яковлевичем и отправился в свой кабинет. Мысленно похвалил своего председателя, что не задает опостылевших вопросов типа: «Оклемался? Выяснил, кто тебя пырнул?»
Разложив на столе полученные задания, принялся их перебирать, вспоминая, что я должен делать, и попутно определяя, что нужно сделать прямо сейчас, немедленно, что можно сделать завтра, а что вообще можно не делать, ограничившись отпиской.
Перелопатив запросы, с горечью констатировал, что ни один из них без выхода в адрес исполнить не получится: нужна конкретика, которую из пальца не высосать. Не буду же я писать, сколь хорош этот человек для трудоустройства в милицию, если не пройду по его соседям, с самим не поговорю. И с остальными бумагами так же. А вот написать в учетные дела пару рапортичек, слегка приукрасив масштаб своей работы, это пожалуйста. Я тут по пути в опорный успел потолковать с соседкой подучетного Собакина (она меня сама и остановила), узнал от нее в избытке актуальные местные новости, которых должно хватить для описания текущего поведения подучетника.
Ну вот, это дело я выполню. Стоп. А чем я писать-то стану? В той ручке, что в планшете, внезапно закончилась паста. На столе в стаканчике наличествуют только карандаши. Вот уж и не помню, не то мои ручки закончились, не то их «изъяли» товарищи дружинники. Тоже обычное дело. Ребятам нужно писать собственные отчеты, а ручки, как водится, ни у кого нет или они не пишут. Одалживают, обещают вернуть, а потом «приделывают ноги».
Но я человек мудрый, поэтому в ящике стола у меня лежит чернильная ручка и склянка с фиолетовыми чернилами. На чернильные ручки ни коллеги, ни дружинники не покушаются, потому что таскать в карманах их неудобно – чернила вытекут. Ручка не такая, как у Александра Яковлевича, а автоматическая. Впрочем, перьевой, то есть деревянной палочкой со вставкой, я тоже умею пользоваться. Или умел? В школе, класса до третьего, писал именно перьевой, потому что учительница авторучками пользоваться запрещала: дескать, почерк испортите. Получалось, хотя и кляксы сажал. А вот теперь сумею ли? Нет, лучше не надо. За последние годы я вообще ручками пользовался редко, за исключением тех моментов, когда требовалось поставить подпись. Компьютер – это великое благо, но и огромное зло.
Однако за работу. С ручкой проблему решили, теперь с бумагой. Я вытащил из заначки несколько драгоценных листочков – ох уж этот наш вечный дефицит всего! – и начал трудиться: «Начальнику отделения милиции Череповецкого ГОВД майору милиции…»
Работа шла ходко, и уже через десяток минут два исписанных листа, превратившихся по мановению моей руки в документы, я засунул в планшетку. Будем в отделении – подошьем в дело белыми нитками, хе-хе. Что там дальше?
А дальше надо бы состряпать письмо в редакцию по поводу заявления Виноградова. Изучать там больше нечего. Самому жалобщику ответ писать не будем, редакция нам этого не поручала, и то хорошо. Старая заповедь: лишняя бумага – лишний повод придраться. |