Он представился советником посольства по экономическим вопросам и осведомился о ее самочувствии. Его сопровождали Хорек и Болтун, но Миа сразу поняла, что теперь вступили в действие совершенно иные силы. Детективы отлично чувствовали исходящие от него силу характера и полномочия. Его осанка, рукопожатие, решительный тон, уверенное выражение глаз — два совершенно разных человека, подумала она, сравнив его с Баумхоффом еще до того, как заметила огромную разницу в их внешности. Жирный, лысый, с мучнисто-белым лицом пожилой Баумхофф в подметки не годился сильному и стройному, аккуратно подстриженному и загорелому молодому человеку лет тридцати с небольшим. Корбен сразу завоевал ее симпатию, после того как, вежливо осведомившись о ее здоровье, произнес фразу, придавшую ей сил и едва не заставившую ее расплакаться от радости:

— Я пришел забрать вас отсюда.

Корбен дождался, пока до нее дойдет смысл принесенной им благой вести, затем вывел ее из комнаты. Хотя она так и не написала официального заявления, детективы не стали возражать и только проводили ее взглядами. Очевидно, Корбен представлял здесь высшую власть. В каком-то ослеплении Миа прошла следом за Корбеном через дальние помещения участка, вышла из задней двери и оказалась на залитой ослепительным светом площадке, так и не заполнив никаких бланков и не дав подписку о невыезде.

Он быстро провел ее к автомобилю, черному с серым отливом «гранд-чероки» с тонированными стеклами и дипломатическим номером, припаркованному между патрульными машинами «фухудов» и пикапов, помог ей усесться, сам быстро занял место за рулем и, коротко кивнув солдату у ворот, влился в поток движения.

Вскоре он посмотрел на нее в заднее зеркальце.

— Снаружи около участка уже торчат два репортера. Я не хотел, чтобы вы с ними столкнулись.

— Неужели обо мне уже известно?

Корбен кивнул.

— Вчера ночью на месте происшествия оказалось много свидетелей. Но не волнуйтесь. Пока нам удается держать в тайне имя вашей матери, и о вас также нигде не упоминалось, о чем я намерен позаботиться и в дальнейшем — во всяком случае, что касается лично вас. Полицейские в участке уже получили соответствующие инструкции и знают, что говорить, а о чем лучше помолчать.

Миа чувствовала себя так, будто только что проснулась после зимней спячки.

— Что значит — упоминалось? Вы хотите сказать, в прессе?

— Конечно! Похищению вашей матери посвящены все передовицы утренних газет. Сейчас они говорят о неизвестной американской женщине, но уже сегодня ее имя станет известно, и посольству придется сделать заявление. Мы пытаемся успокоить журналистов, но история уже наделала шума. Правительство тоже не заинтересовано в шумихе, ведь она ударит по репутации страны, а сейчас, как вам наверняка известно, ситуация довольно щепетильная. Они хотят представить все как историю с украденными реликвиями, дележ добычи между контрабандистами.

— Чушь какая-то! — горячо запротестовала Миа. — Моя мать не контрабандистка.

Корбен сочувственно пожал плечами, но сам, видно, не был в этом убежден.

— А вы хорошо ее знаете?

Из-за усталости и голода или потому, что его вопрос не лишен был оснований, Миа действительно не знала, что и думать. Тем не менее резко возразила:

— Она моя мать!

— Вы не ответили на мой вопрос.

Миа недовольно нахмурилась:

— Я провела здесь всего три недели, а раньше жила в Бостоне. Конечно, я не могу сказать, что мы с ней очень близки, но она все равно остается моей матерью, и я знаю, какой она человек.