А Бернард сказал:

– Уж вы простите мне, ваше прекрасное величество, да только я подумал, что вам, может быть, любопытно узнать… Господин Нарцисс с графом Полем вроде как собираются устроить поединок. Нынче же, у часовни. А коль скоро их светлость Поль – вроде как первый меч в столице, так я рассудил, что…

Я ему сказал «спасибо» уже по дороге к часовне. Успел как раз за минуту до смерти Нарцисса, каковая и намечалась при большом скоплении восхищенных Полем зрителей.

– А ну прекратить! – говорю.

Поль опустил меч и улыбнулся, как вампир:

– Государь, меня вызвали – я вынужден был принять вызов…

А Нарцисс попытался возмутиться:

– Государь, он же сказал…

– Граф, – говорю, – если вы повторите то, что сказали, – закончите жизнь на рудниках за оскорбление короля. А ты, дорогой, следуй за мной.

Поль отвесил поклон. Удовольствие человек получил (издалека видно), жаль только, что не такое полное, как хотелось бы. Остальные просто огорчились. А Нарцисс, конечно, больше спорить не посмел. Я этого лихого бретера привел в свой кабинет – в моих покоях самое надежное в смысле уединенности помещение – а потом приказал раздеться и опереться о стол. И отлупил подпругой с медными пряжками, до крови, не жалеючи. Чтобы ему и в голову не пришло отколоть что‑нибудь подобное в другое время и в другом месте, где не будет Бернарда.

А потом утешал его, слезки вытирал своим платком и объяснял, какой он, Нарцисс, ценный для короны и для своего государя и как его государь боится, что какая‑нибудь придворная сволочь – случайно, конечно, но кто застрахован от случая? – лишит государя его обожаемого друга. Ты же не хочешь разбить мое сердце, а что эти идиоты болтают, мне плевать – все в таком роде. На уровне, доступном его пониманию.

Нарцисс после этой истории неделю стоял на коленях около моего кресла и спал на животе. Но вызывать на дуэли тех, кто болтал всякий вздор, действительно никогда не осмеливался. И я счел, что моему драгоценному дружку в обозримом будущем ничего не грозит.

Один момент мне даже казалось, что я научился упреждать Тех Самых. Гордыня, гордыня!..

Зима тогда, помнится, стояла очень холодная, ветреная, почти бесснежная. И на удивление спокойная. В столице воцарилась такая тишь да гладь – наверное, люди дядюшки ее больше не мутили! – что я даже бал дал против своих правил. Приезжала Розамунда, испортила мне хорошее расположение духа, обозвала грязным выродком, окатила Нарцисса ледяным взглядом, от которого бедняга чуть сквозь землю не провалился, потанцевала – и уехала. Все шло, как обычно.

А в самом начале весны я получил первые известия о Добром Робине.

Этот Робин оказался удивительной личностью. Сам факт его существования примирил с моим существованием половину Большого Совета. Вероятно, некоторые мои вельможи рассудили так: если выбирать между Добрым Робином и мной, то я оказываюсь меньшим из двух зол.

Шайка Робина начала устраивать безобразия на дорогах Междугорья еще зимой. Но в марте он перешел все границы – напал на обоз, который вез в столицу подати из северной провинции. Это уже показалось мне серьезным: какой‑то скот запускает лапу в мою казну и ставит мой бюджет на будущий год под сомнение. Да прах же его возьми!

Я приказал шефу жандармов навести порядок. Он с энтузиазмом согласился. Еще бы, ведь Добрый Робин забрал изрядную часть его жалованья! Меня это вполне устроило, я подумал, что дело решится с помощью живой силы, без участия сил сверхъестественных.

Как бы не так.

Недели не прошло – мне сообщили обнадеживающие новости: Добрый Робин убил бригадира жандармов, отряд понес изрядные потери, а трупы бандиты сожгли, вероятно опасаясь, что я их подниму.