– Куда? – спросила она охрипшим от волнения голосом. – Куда?

– Старайся быть такой, как все. Не стремись возвыситься. Выбирай более низкие обязанности.

– Вы расскажете, кем был мой отец?

– Ты слишком молода, чтобы вынести это. Пока просто старайся вести себя скромно.

Пока он говорил, она не чувствовала боли, а теперь будто ощутила на щеке каждый его палец – настолько болезненным и глубоким было разочарование.

– Но я ведь могу продолжать учиться в скриптории, не так ли? – спросила она. – Письмо – это моя жизнь! Клянусь, я обуздаю свою гордыню и впредь, как и сейчас, буду отличать главное от второстепенного...

– Замолчи! – резко оборвал он ее и потом вынес приговор, сразивший ее наповал. – Ты не должна становиться такой, как твой отец, Рагнхильда. В ближайшие несколько лет ты не войдешь в скриптории.

Он отвел взгляд, и только тогда отчаяние и досада оставили его.

– Но что мне тогда делать в этом монастыре? – спросила София, больше не в силах сдерживать слезы.

Одна из монахинь была беременна.

По крайней мере, она так считала, так заявила медсестре и Софии и об этом, казалось, свидетельствовал ее организм. По утрам ее тошнило, груди и ноги разбухли, а живот раздувался все больше и больше.

София внимательно следила за тем, как сестра Корделис ощупывает круглый живот.

Уже три года она служила в больничной палате – ее туда определили отец Иммедиат и мать настоятельница. С большей радостью они сделали бы ее помощницей экономки, но сестра Ирмингард избавила ее от этого, указав на ее замечательную способность запоминать. Она поможет ей хранить в голове сложные рецепты и не будет бросаться в глаза так сильно, как в скриптории, отныне для нее запретного.

София не поблагодарила Ирмингард. Она скучала по ней, но еще больше ей не хватало письма. Только углубляясь в книги по медицине, она снова встречалась с буквами. Однако гораздо чаще ей приходилось щупать человеческое тело, а не читать о нем, и это вызывало у нее отвращение.

Монахини, считавшие себя беременными, были в монастыре не редкостью. Ко многим по ночам являлся Иисус Христос, которого они перед алтарем взяли в мужья, подтвердив это словами: «Я люблю Христа, в постель которого я легла». Тогда сестре Корделис, которая руководила Софией, приходилось проверять названные симптомы, и часто она предоставляла это Софии, и та приходила к выводу, что монахиня выдавала желаемое за действительное.

Другие считали, что Христос приходит к ним в образе ребенка, родившегося от девы. Он жадно, больно и радостно пил молоко из их груди. Тогда сестре Корделис и Софии приходилось лечить стертые до крови, покрасневшие соски.

Другие говорили, что Христос оставил на них стигматы (Покраснения на коже, кровавые подтеки, возникающие на коже верующих людей в тех местах, где у Иисуса Христа находились раны от тернового венца и гвоздей). Их ладони кровоточили и вызывали всеобщее благоговение до тех пор, пока сестра Корделис не излечивала воспаленные места микстурами из оленьего жира, камфары и говяжьего мозга.

Монахиня, пришедшая к ним сегодня, рассказывала, что ее принял Спаситель и что он – с лучистыми синими глазами, но окровавленным лбом из за тернового венка – покрыл все ее тело жаркими поцелуями. Утром она проснулась вся мокрая – и это ничто иное, как святое семя.

Лицо сестры Корделис оставалось серьезным.

– Это может было что угодно, – сказал она серьезно. – Но то, что ты не беременна, это точно. Существует четыре телесных сока – кровь и слизь, желтая и черная желчь. Во все времена существовали эти четыре элемента. Я думаю, что в твоем организме горячее и мокрое преобладает над холодным и сухим.