1245 год

Женский монастырь, город Корбейль

Благословен был сон Роэзии.

Даже когда ей приходилось пережить что то ужасное, а такое случалось нередко в течение пяти десятилетий ее жизни, Роэзию не преследовали по ночам мрачные сны или грозные персонажи. Она пряталась от них в темноте, тихой, благосклонной, в которой ничего не происходило.

Нет, она не боялась ночей.

Помимо этого, все неприятное, например три свадьбы и многочисленные смерти, которыми был отмечен ее жизненный путь, случалось чаще всего днем. В первую брачную ночь летнее солнце еще проникало сквозь ставни, когда робкий четырнадцатилетний супруг, который был немногим старше ее, несколько часов безуспешно пытался проникнуть в нее. Он сильно потел и много . раз останавливался, пытаясь восстановить тяжелое дыхание и успокоить отчаянно бьющееся сердце. Она же наказывала его тем, что лежала неподвижно, с закрытыми глазами, и в то время, как с него ручьем стекал пот, ее тело оставалось сухим.

В последующие годы замужества (которых было не так много, поскольку ее супруга убили раньше, чем ему исполнилось двадцать) ему легче удавалось запустить в нее свое семя. А она научилась предоставлять тело самому себе и тонуть в мыслях – в нетронутом и одиноком мире, похожим на бесполезную ширь необработанных полей.

Двум супругам, которые последовали за первым (за одного ее выдали замуж для того, чтобы усилить вражду Нормандии и Франции, а за другого – чтобы укрепить хрупкую покорность), не было дано проникнуть в этот мир, как не потрясли его ни их смерти, ни рождение шестерых детей (по двое от каждого мужа), ни их смерть, последовавшая вскоре после рождения.

Только когда она в третий раз осталась вдовой, стало заметно, что за ее пустым, равнодушным взглядом что то скрывается. Она решительно заявила, что уже слишком стара, а ее тело слишком изможденное и дряблое, чтобы снова заключать узы брака. Так что пусть младшие сестры ручаются за политику тщеславного нормандского дядюшки, она же уйдет в монастырь, чтобы окружающая тишина соответствовала тишине ее внутреннего мира.

Ей удалось настоять на своем. Может, потому, что все мужчины, которые могли взять ее в жены, сражались на юге против еретиков. Может, потому, что принадлежность Нормандии к Франции больше не вызывала сомнений, а может, и потому, что она вела себя так незаметно, наталкиваясь на жизненные барьеры, что жизнь уже не хотела иметь с ней дела.

С этого момента дни стали такими же беззаботными и тихими, как ночи.

Только сегодня, в час между ночным богослужением и утренним восхвалением, когда высокое положение позволило ей поспать подольше, в то время как остальные сестры должны были выполнять свои обязанности, произошло иначе. Сначала в ее глубокий сон прокрался чей то шепот, затем стук и, наконец, настойчивый крик. Все это не разбудило бы ее – она проснулась, услышав слова, которые выкрикивали возбужденные голоса. Они перебивали друг друга, пытались перекричать, превратились в хор, у которого была только одна цель: принести ей ужасную новость.

Роэзия села в кровати. Глаза еще не привыкли к темноте, но уши уже уловили в хоре возбужденных голосов чье то имя.

София.

Речь шла о Софии.

София, перед которой все испытывали робость, потому что она вела себя так высокомерно. София, которая всегда была предметом слухов и догадок, потому что никогда не говорила о содержании хроники, над которой трудилась днем и ночью. Наконец, София, к которой многие, несмотря на все это, относились с большим уважением, потому что она могла не раздумывая верно ответить на любой вопрос, независимо от того, касался он великих теологов, цитат из летописей или медицинского рецепта.

– Как может один человек хранить в памяти содержание стольких книг и трактатов? – этот вопрос мучил всех, и никогда на него не было ответа.