Когда сестра Ирмингард давала Софии задание переписать тексты (однако она никогда не давала ей собственных комментариев), она стремилась так загрузить головку девочки науками, чтобы в ней не оставалось места мыслям о собственной жизни. Занимаясь так много, София училась отделять главное от второстепенного и избавлялась от высокомерия, которое могло возникнуть у нее в связи с редким даром.

Только однажды она чуть не выдала себя. Это произошло во время обеда, когда одна из сестер – в то время как остальные ели – читала отрывок из Жития Святого Элигия. Сестра потеряла страницу и не могла продолжить чтение. В наступившей тишине София так уверенно продолжила фразу, а затем и все последующие, будто книга лежала перед ней, а не перед сестрой, взволнованно перелистывавшей страницы. Но прежде чем на нее устремились удивленные взгляды и раздались вопросы, какое отношение она имеет к этому действу, сестра Ирмингард незаметным движением руки заставила девочку замолчать. Вскоре сестра нашла нужное место в книге, продолжила чтение, все снова углубились в Житие Святого Элигия, и никто больше не обращал внимание на Софию.

Лишь спустя три года (Софии тогда пошел двенадцатый год) она опять не смогла справиться с высокомерием и желанием показать всем свой необыкновенный дар, и из этого напрасного, греховного поведения произросло бесконечное разочарование, отравлявшее ей потом всю жизнь.

Часто к ним из соседнего мужского монастыря приходил священник, отец Иммедиат. В дни его визитов на столе всегда стояло жаркое из кабана. После обильной трапезы он удалялся с матерью настоятельницей, чтобы поговорить о нуждах монастыря. Обычно он заходил и в скрипторий, чтобы, благосклонно оглядывая помещение, проверить, чем занимаются переписчицы, некоторые из которых уже закончили обучение, а некоторые только учились.

Иногда он изучающе смотрел на пальцы Софии и хвалил ее красивые буквы. На этот раз она подготовилась к его приходу, не усидела в темном углу рядом с Доротеей и непроизвольно бросилась вперед и села за первую парту, чтобы продемонстрировать свои успехи.

Сестра Ирмингард никогда не оставляла такое поведение безнаказанным. Но она, как хорошо знала София, не стала бы бранить ее в присутствии отца Иммедиата.

Доротея смотрела на нее в замешательстве, но была слишком застенчива, чтобы приказать вернуться на место. Софию она волновала так же мало, как вопросительные взгляды остальных. Она вытянула шею и схватилась за перо, так, чтобы – в соответствии с приказом настоятельницы – отец Иммедиат застал ее в самом разгаре трудового дня.

Но прежде чем она успела выписать первую букву, на ее парту упала длинная и угловатая тень.

– Что ты здесь делаешь? – прошипел раздраженный голос. – Твое место рядом с ученицами! Убирайся отсюда!

Голос принадлежал сестре Мехтгильде, которая стала знаменитой в монастыре благодаря постоянному чувству голода и тому, что подкупала толстую Гризельдис. Но чем она не могла похвастать, так это успехами в скрипторий. До последнего времени она даже не входила в число избранных, которые учились читать и писать. Лишь после того как ее отец преподнес монастырю богатый дар, на капитуле постановили, что сестра Мехтгильда больше не будет выполнять грязную работу в хлеву, а должна быть подготовлена для более высокого задания.

– Я и не знала, что тебе есть до этого дело, сестра Мехтгильда, – ответила София той, чьи буквы были во много раз уродливее, чем ее, и которой никак не удавалось выучить наизусть и пары строк.

Мехтгильда не растерялась.

– Тебе следует быть осторожнее со мной, – дерзко ответила она.