Стеценко попытался рассказать старику, что случилось, и расспросить его о кратчайшем пути в деревню, но старик только равнодушно вертел палкой в котелке и тупо молчал. Через час тщетных усилий Игорь понял, что дальнейшие попытки наладить контакт бесполезны, старик не только нем, но и глух. Спятил, наверное, за годы, проведенные в глуши, в полном одиночестве. И поживиться-то у него нечем, разве что горячей воды попить. Знаками Игорь попросил у лесного жителя его варева. Наконец тот понял, зачерпнул деревянной плошкой вонючего киселя из котелка и протянул его страннику.

Вкус у этой жидкости был просто отвратительный! У Игоря закружилась голова, его затошнило, захотелось рухнуть на снег и заснуть. Но очень скоро все признаки физической слабости вдруг исчезли. Голова еще была какая-то чумная, но тело, казалось, совершенно отдохнуло, и он мог бы еще шагать и шагать без остановки.

Неожиданно старик открыл свой беззубый рот и отчетливо прошамкал:

— Куда зовет нас Христос? На Голгофу. Для чего? Сораспяться с Ним. Зачем? Кто распинается с Ним, тот с Ним и воскреснет. Иди и воскресни с Ним. И тогда ты забудешь, что на тебе кровь!

И, протянув свою жилистую руку в ветхом тряпье, указал палкой куда-то в глубь леса. (Старик всю жизнь служил в архангельской филармонии суфлером и знал толк в театральных жестах.)

Стеценко потом еще долго не мог понять — то ли от странного варева ему почудилось, что великий молчальник заговорил, то ли это действительно было.

Глубокой ночью он вышел к деревне, сообщил о местонахождении пилота, переночевал там в тепле и сытости, а днем в архангельском аэропорту уже ждал обратного самолета.

От охоты на тюленей он решительно отказался.

Глава 7

Взволнованная женщина с искаженным гневом лицом почти бежала по улице. Спутанные длинные волосы взбитым колтуном мотались по спине. Порывы ветра поднимали в воздух клубы пыли и мелкий городской мусор, рвали полы широкого, отороченного поркой плаща. Карие глаза женщины метали молнии. По всему было видно, что она в ярости. Но холодный ветер делал свое дело. Постепенно приступ бешенства утих, и в уголке глаза появилась первая слезинка, предвестница бурных, истерических рыданий.

Женщина была женой нефтяного магната Лидией Марушкиной. О таких обычно говорят — дама бальзаковского возраста, хотя и этот возрастной период для них уже подошел к концу, оставив после себя чувство сожаления, привкус осенней горечи и невыразимую усталость. Однако если бы в ту минуту кто-то оценивающе оглядел Лидию Марушкину, то не заметил бы никаких признаков усталости и разочарования. Во всей ее стройной фигуре, обтянутой костюмом, сшитым в мастерской известного парижского модельера, было столько стремительности, движения, порывистости, такой неуемной энергии, что ее с избытком хватило бы на взвод солдат, призванных выкопать котлован для новой кухни.

Ветер утихомирился так же внезапно, как и налетел. Но облака не разошлись, и солнце не выглянуло, наоборот, свинцовые тучи встали плечом к плечу, на землю упали крупные капли. Лидия рухнула на садовую скамейку под развесистым кленом и заплакала. Она не замечала, что прохожие, спешившие по своим делам мимо скверика, с недоумением оглядывались на нее, недоумевая, почему такая приятная, хорошо одетая женщина рыдает и со злостью кусает кружевную оборку тонкого носового платка. Ей было плевать, что о ней думают сидящие в застывших у светофора машинах. Скучающие водители с любопытством разглядывали ее, отмечая туфли, покрытые рыжей пылью, и стрелку на чулке, которая поползла вверх по ноге. Ей было ровным счетом все равно, кто о ней и что подумает. А тем более, что скажет. Ей было плохо. Ужасно плохо.

Когда первый приступ горя прошел, кстати вместе с дождем, так и не превратившимся в ливень, Лидия последний раз шмыгнула носом и тыльной стороной ладони вытерла глаза, размазав черную тушь густо накрашенных ресниц.