— В конце концов, лучше проститутки в соседях, чем ГБ.

— Да уж, не тридцать седьмой год.

— И не семьдесят седьмой. Помните, как мы книги жгли?

— «Архипелаг» сожгли, а Соломон на всякий случай еще и «Винни-Пуха» спалил.

— Дед всегда ждал ареста.

— А помните, Соломон считал, что его прослушивают?

— Дед думал, что за ним из телевизора подглядывают, и накрывал телевизор пальто.

— Кстати сказать, тем самым испанским пальто — вот когда пригодилось.

— А вдруг правда подглядывали?

Крики усилились. Слушать их было неприятно.

— А почему вы считаете, что это не ГБ? — беспокойно спросил Соломон Моисеевич. — Вполне возможно, что истязают кого-то. Да-да, времена возвращаются.

— Кого сейчас ГБ истязает, помилуйте, Соломон Моисеевич. Комитетчики бедствуют, им не до нас. Зарплата копеечная; бедолаги крутятся, чтобы деточек прокормить. Госсекреты продают — да вот беда: не берет никто. Им только рихтеров сейчас ловить. Какой с вас навар, — и Голенищев принялся объяснять Соломону Моисеевичу особенности российского бюджета. Рихтер слушал и ничего не понимал.

— В пятьдесят втором, — сказал он, — меня взяли по доносу соседа.

— Хорошие люди были, приветливые, — не замедлила с репликой Татьяна Ивановна. — Если бы не твое барство, если бы не твое всегдашнее наплевательство, ничего бы не случилось. Зачем ты их до этого довел, зачем? Тебя сколько раз звали с людьми посидеть в праздники, а ты с ними даже на лестнице не здоровался.

— Согласись, бабушка, это не повод для доноса.

— Сосед потом так плакался, так убивался! Он ведь не по злобе — так, от обиды. Довели человека. Ты ведь кого хочешь своим барством доведешь.

— Дед чудом не погиб в лагерях. Если бы не реабилитация пятьдесят третьего…

Что они знают про лагеря, думал Кузнецов. Лишь бы языком молоть. Кого из них по-настоящему прогнали через парашу, кто из них хлебал баланду? Сунуть бы любого из вас на пару часов в колонию в Сыктывкар. Что за повадка у людей, все время врать. Рассказать бы им, как бывает.

— По крайней мере, шпану в соседней квартире никто из нас не провоцировал.

— Время смутное, нечисть из всех щелей лезет.

— Такая страна.

— Милиции нет, комитетчиков нет, распустились.

— Сталина на них нет.

Кузнецов хотел было высказать свое мнение на этот счет, но опять удержался. Это они не в том смысле говорят, подумал он. Это они не всерьез. Сталина им не жалко. Здесь все время шутят.

Теперь за дверью кричало сразу несколько человек, ругались грубые голоса.

— Это каждый день так?

— Притон.

— Сегодня вся страна — притон!

— Если так, если так…

— Леня, только ты не ходи, умоляю, — вскрикнула Инночка. — Кто они и кто ты. Подумай! Ведь это дикари!

— Берегите себя, Леонид, — сказала Елена Михайловна, — интеллигент должен знать себе цену. Не выходите, я вас прошу.

— Останусь и буду охранять вас. — Голенищев склонился к ее руке и поцеловал в ладонь.

— Я сама выйду, — сказала Татьяна Ивановна, — что за безобразие.

Струев, как всегда без колебаний переходивший к действию, легко встал и пошел к дверям. Он сделал это так быстро, что никто, даже осторожный Соломон Моисеевич Рихтер, не успел сказать и слова. Впрочем, для знавших Струева в этом не было ничего особенного: ясно, что если присутствует Струев, то действий ждут от него, от кого еще? Странно было бы, если бы он не вышел.