Брат Кадфаэль, берясь за работу в своем травном садике, никак не мог избавиться от маячившего перед его мысленным взором старичка в ветхом облачении. Уж кто-кто, а отец Элия не успокоится, пока не убедится, что Олдвин умер в состоянии благодати и он вправе вершить над покойным причитающиеся тому церковные обряды, дабы душа его обрела последнее утешение. Старик успел уже опросить всех священников в городе и предместье, но ожидаемого ответа так и не услышал. Однако он был не из тех, кто способен закрыть глаза и притвориться, будто все в полном порядке. Совесть не позволит ему снизить требования и отнестись к грешнику с необоснованным милосердием. Кадфаэль горячо сочувствовал и неподкупному священнику, и его нерадивому горе-прихожанину. Даже Илэйв занимал его мысли сейчас не так, как они. С юношей, пока тот, сидя взаперти, дожидается распоряжения епископа Клинтонского, ничего худого не приключится. Фанатичные преследователи с дубинами до него не доберутся. Раны быстро заживают, синяки почти исчезли. Брат Ансельм — регент хора и библиотекарь — снабдил Илэйва пухлым томом писаний Блаженного Августина. Труд это называется «Исповедь», пусть почитает на досуге. Пусть также узнает, как сказал брат Ансельм, что Августин писал не только о предопределении и закоснелости в грехах. Ансельм был на десять лет моложе Кадфаэля — сухощавый, подвижный, одаренный, с искоркой озорства, которое еще теплилось в нем. Кадфаэль предлагал ему дать почитать Илэйву труд Августина «Возражения Фортунату». Труд этот был написан в ту пору, когда убеждения автора еще продолжали меняться и к самым ортодоксальным опусам Августин даже не приблизился. Там бы Илэйв мог найти следующую фразу: «Не существует греха, пока воля человека не склонится на него, и потому мы заслуживаем награду, когда по доброй воле творим благие дела». Хорошо бы Илэйву запомнить эту цитату наизусть и привести ее себе в оправдание. Тогда бы Ансельм, поймав юношу на слове, снабдил его всяческими приличествующими делу цитатами. Эту игру знал любой, начитанный в святоотческих писаниях студент, но с Ансельмом никто не мог сравниться. Пока Зерло не вернется из Ковентри с ответом епископа, об Илэйве можно не беспокоиться, к тому же необходимо время, чтобы раны вполне зажили. Но с Олдвином, чье тело все еще не предано земле, надо поторопиться.

Кадфаэль не знал, как там у Хью идут дела в городе, насколько успешно ведется следствие. Он не видел его со вчерашнего утра. С известием об убийстве вся активная жизнь переместилась из аббатства в город, на многолюдное мирское поприще. Истоки событий нужно было искать здесь, в этих стенах, в слушании дела о ереси, и подозреваемый тоже был здесь, под замком, однако последние часы Олдвин провел в городе. Кто знает, сколько знакомых он имел в Шрусбери и в предместье среди сотен жителей, сколько врагов — старых и новых? Возможно, убийство никак не связано с делом по обвинению в ереси. Хью сам отлично видел, насколько шатки улики против Илэйва, и не торопился с выводами. Но душа Олдвина ждать не могла.

После обеда по монастырскому расписанию было отведено полчаса для отдыха. Кадфаэль же направился в церковь, где под каменными сводами всегда сохранялась благодатная прохлада, и остановился у гробницы Святой Уинифред. Когда ему хотелось побеседовать со святой, он обращался к ней по-валлийски. Впрочем, обычно он стоял перед нею молча, уверенный, что святая и без слов примет его нужды. Юная Уинифред не говорила ни по-английски, ни по-латыни и даже на родном языке навряд ли умела читать или писать, но святая — настоятельница монастыря, совершившая паломничество в Рим, — имела времени вдоволь, чтобы овладеть языками и науками.