Был поздний вечер четверга, и она только что заметила из окна верхнего этажа, при свете уличных фонарей Форумного проезда объемистую фигуру, которую трудно было не узнать, — Джон Роберт шел по тропинке от задней калитки.

Девушки ждали его ежечасно и были готовы, но прибытие философа во плоти вызвало удивление и шок. Готовность выразилась в том, что они прибрали и вымыли дом, позаботились, чтобы философу было что есть и пить, а также надлежащим образом оделись и (что касается Хэтти) причесались. Перл не знала, стоит ли ей надеть униформу оперной служанки или храбро предстать в летнем платье в цветочек, чтобы не отличаться одеждой от хозяйки. Хэтти надела молодежный, но серьезный наряд — одно из школьных «воскресных» платьев, хорошеньких, но не элегантных, а волосы оставила заплетенными в косички. Вообще-то в тот момент, когда Перл заметила Джона Роберта, она как раз сняла с себя то самое платье в цветочек, собираясь принять ванну, — решила, что уже поздно и сегодня философ не придет. Она в панике натянула платье обратно, взъерошив аккуратно причесанные прямые темные волосы, и помчалась вниз по лестнице, застегиваясь на бегу. Хэтти, которая сидела в гостиной — туфли сброшены, одна косичка расплелась — и читала «I Promessi Sposi», вскочила и принялась поправлять прическу, одновременно пытаясь всунуть голую ногу в туфлю, в то время как вторая куда-то делась.

Перл открыла как раз в тот момент, когда Джон Роберт подошел к двери. Он вошел, миновал ее, слегка хмурясь, и сразу направился в гостиную, где Хэтти, наклонясь, пыталась выудить вторую туфлю из-под кресла. Она попрыгала на одной ноге, обуваясь, потом встала, держа косичку в руке.

Джон Роберт уставился на нее, словно на невероятное видение, потом сказал:

— Не надо меня так бояться.

Перл закрыла дверь гостиной и приклеилась к ней снаружи.

Джон Роберт намеревался отложить визит в Слиппер-хаус, пока не спадет нервное возбуждение и не прояснится в голове. Однако так и не дождался этого и решил, что должен повидать Хэтти. Приняв это решение, он тут же понял, что ему сильнее, чем когда-либо, хочется быть с ней. Он сердился на девушек за то, что они каким-то образом «все это допустили», но, одержимый Джорджем, не обдумал, что именно они, по его мнению, сделали, и не спланировал, каким образом следует их допрашивать. Ему казалось, что просто быть вместе с Хэтти гораздо важнее, чем «потребовать объяснений» или «предпринять шаги». Но вид Хэтти, которая бессознательно пыталась казаться моложе, но поневоле выглядела ослепительно повзрослевшей, еще больше вывел его из равновесия.

— Я не боюсь, — ответила Хэтти и отбросила косичку на спину за плечо, а полузаплетенные волосы с другой стороны — за другое.

Она, конечно, боялась, но, когда дед предстал перед ней так внезапно, почувствовала быстрый прилив раздражения и независимости, так что в ее восклицании была доля правды.

Джон Роберт выбрал стул поустойчивей, избегая бамбукового кресла. Хэтти не села, но облокотилась о каминную полку, держа юбку подальше от газового пламени, которое зажгла, поскольку поздним вечером было прохладно.

— Осторожно, подожжешь платье, — сказал Джон Роберт, — И вообще, зачем тебе огонь в это время года?

Произнося это, он словно услышал голос своего отца.

Хэтти наклонилась, резким движением выключила огонь и вернулась в прежнюю позу.

Джон Роберт внезапно ощутил усталость и даже закрыл глаза.

Хэтти спросила:

— Хотите что-нибудь поесть, лимонаду, кофе или еще что-нибудь?

— Нет, спасибо. Хэтти…

— Да?

В этот момент, в эту краткую долю секунды оба почувствовали, что может случиться что угодно: например, Хэтти ринется к деду в объятия, плача, рыдая, а он будет гладить ее по голове и что-то нежно бормотать; но, конечно, это было невозможно.