|
— До нынешнего дня, товарищ Ворошилов, другие товарищи и госпожа француженка, до этого дня люди отсчитывали новую эру со дня рождения нашего гостя. Который родился 1949 лет назад. Но эта цифра устарела! — и повернулся к Ёсику. — Вы согласны?
— Согласен, — кивнул Ёсик, — но я… то есть, Иисус… родился раньше. На шесть лет.
Берия огорчился, что Ёсик не понял его вопроса.
— Получается, он преставился не в тридцать три, а в тридцать девять! — вычислил Ворошилов.
— Он преставился позже, — ответил Ёсик. — В восемьдесят.
Теперь огорчился Ворошилов:
— Я спросил: на кресте ему ведь было, по вашему, тридцать девять?
— Не по-нашему, а по правде, — и Ёсик посмотрел на меня.
— Понял! — кивнул Ворошилов. — Но преставился в восемьдесят. Фигурально.
— Нет, товарищ Ворошилов, не фигурально. Натурально.
Ворошилов задумался. Но решить задачу молча не сумел:
— Восемьдесят минус тридцать девять даёт нам что? Сорок… один? — и сморщился от боли.
— Точно, сорок один! Всем так даёт, не только нам! — поддержал Булганин, радуясь, что Климента мучает фурункул.
— Получается, — продолжил Ворошилов, глядя на Ёсика, — что Иисус продержался на кресте сорок один год?! И потом преставился?!
Булганин задвигался на стуле, но сразу же потерял интерес.
— Ничего себе! — воскликнул зато Хрущёв.
Ёсик улыбнулся:
— На кресте я… то есть, Иисус, продержался шесть часов. Но умер, правильно, через тридцать четыре года.
Все взглянули на меня. Я не выказал удивления.
— Ар джеравт! — хмыкнул Берия. (Не верят, мол.)
Микоян, однако — хоть и неуверенно, — сообразил:
— Одно из двух: Иисус, получается, умер либо дважды, либо только один раз. Но не на кресте.
— «Не на кресте»? — возмутился Каганович. — В другом месте?
— В другом, — кивнул Ёсик. — Но надо — с начала…
— Да, с начала! — кивнул я, а Мишель шумно поднялась с места, прошагала ко мне и попросила папиросу. Я отыскал Валечку и взглядом же велел ей принести коробку из кабинета. Валечка направилась туда неохотно. И дело было не во француженке, а в Ёсике.
— Иди! — повторил я Валечке. — Мы тебя подождём: поговорим пока о другом…
72. С разлётной звездой на сияющей бляхе…
Прежде, чем поговорить о «другом», я велел Лаврентию усесться на место и объявил, что тамадой буду сам. Потом хмыкнул и предложил тост за «великого Сталина». Потребовав, чтобы все пили вместе. Без речей. И обращений к моему портрету.
Потом объявил демократию: каждый пьёт за что хочет. Но до конца. И не за меня. Больше всего стаканов подняли за Мишель. На втором месте оказался Мао. За Ёсика выпили двое — Берия и Мишель. Сам майор ни за кого не пил. И пялил на меня глаза. Как если бы тоже в чём-то не верил им.
Почти все вокруг — кроме него — разомлели.
Мишель уже курила вторую папиросу из моего «Казбека». А Берия угощал её грузинским сыром и объяснял преимущества вегетарианской пищи. В том числе — для поддержания потенции.
Хрущёв доказывал Маленкову, что мир становится интересней от водки. Не вина. После вина хочется медленно заснуть, а после ста грамм — быстро жить. После двухсот, смеялся он, живёшь вдвойне быстрее.
Маленкову эта перспектива не понравилась. |