— А что мороз? — засияла Валечка. — Мороз любви не студит: для тех, кто любит, и в декабре весна!

Мне опять стало неудобно:

— Я — потому, что можно, например, простудиться…

— Прежде смерти не помру, Иосиф Виссарионович! А ещё…

Машины перестали урчать — и Валечка осеклась.

Дверь в прихожую открыл мне Лозгачев из домашней охраны. От него несло почти как от Власика. С той лишь разницей, что у того водочный запах был приправлен чесноком, а у этого луком:

— Товарищ Сталин, ещё раз с датой вас!

— А почему не спросишь — куда Власик делся? — отрезал я.

— Нам уже доложили, товарищ Сталин!

— Бог тогда с вами! — подобрел я. — С теми, кому доложили.

Лозгачев обрадовался:

— Трудно богу с нами: рай мы строим сами! — и Валечка вместе с поджидавшей за дверью Матрёной Бутузовой захихикали.

— А ты прав, Лозгачев, бог не строитель. Просто создатель. Строить труднее. Но даже создавать человек может лучше, чем бог. Создать, например, человека честным бог не сумел, а человек — молодец! — создал его честным, — улыбнулся и я. — И построил ему лучшие дома!

— Ну и хрен с ним, извините, товарищ Сталин, — с богом, конечно! Церкви и молебны нам уже не потребны! — и теперь загоготали все.

Хоть я и попытался противиться, Матрёна с Валечкой вцепились мне в рукава шинели и стали помогать из неё выбраться. А я привык всё сам:

— Что я вам, Рузвельт какой-нибудь? Не калека.

— Боже упаси! — шепнули обе, но не отстали.

— И, например, не Черчилль! — и сам же рассмеялся.

Они — тоже, но я объяснил:

— Этот Черчилль… Валентина Васильевна помнит…

Валечка хихикнула, но я ещё раз объяснил:

— Подожди! Этот Черчилль был такой аристократ, что если б мог, он бы даже, извините, писать вместо себя других посылал!

Матрёна застеснялась, а Валечка фыркнула. Она Черчилля видела не раз, потому что я возил её с собой. Представила, наверное, как нелегко мочиться и за себя, и за того толстого аристократа. Который к тому же пьёт цистернами.

Когда шинель, наконец, с меня стряхнули, ордена и медали на кителе зазвенели. В окружении бесхитростных людей они показались мне особенно глупыми железками:

— В театре, девушки, хорошо, а дома лучше! А ты, Лозгачев, — повысил я голос, — ты молодой ещё. Когда я школьником был, и на этой груди висел не этот орден, а крест, — простым людям, как мы с тобой, потребно было не в театр, а в церковь ходить. Хлеб у Христа вымаливать…

— Товарищ Сталин! — не унимался он. — Хлеб даёт нам не Христос, а машина и колхоз!

А потом под неунимавшийся же хохот выпалил:

— Слава великому Сталину! Ура все! Ура!

И в прихожей начался настоящий праздник.

Не гимны, речи, оперные арии и падэдэ, как в Большом, а громкий, весёлый и непролазный гомон. Какой бывает, когда с бесшабашной и дружелюбной толпой шатаешься бесцельно, но всё равно приходишь туда, где хорошо. И где никто ни перед кем не притворяется.

Туда, куда проложенные дороги вести не могут. К настоящей радости дорога всякий раз ведёт новая.

Матрёна угощала набившихся в комнату шофёров и охранников копчёной колбасой, селёдкой и пирогами на подносе.

А Валечка, поминутно поглядывая на меня, разливала им в стаканы водку. Звеневший литаврами приёмник голосил из угла о том, что я, дескать, то есть народ в приёмнике,

16.