Я захотел, чтобы она перестала быть:

— Что, Васильевна? На травку снова потянуло?

Она всплеснула ладонями и закрыла ими лицо.

— Вернее, — сюда же, на мой же диван, да?! Теперь уж с другим вождём! У которого хоть и столько же яиц, но моложе!

Валечка всхлипнула — и стала мне противней.

— Чулочков даже не сменила, Васильевна! А трусов и вовсе нету. Удобно, правда? Но с китайцами надо всё там себе выбривать. Между ляхами. У Мао-то и на лице ничего не растёт. А ты там себе не добрила. Как Гитлер — усики…

— Иосиф Виссарионыч, миленький, — перебила она, не отнимая от лица ладоней и глотая слёзы, — всё не так, совсем не так, миленький вы наш… Мы с Орловым фруктами его, а он ко мне лапами… И глупости мелет… И изо рта запашок… Поедем в Китай, грит, женой мне будешь… Мне, грит, теперь русская нужна жена… Я и смеюсь… А что ещё делать? А он всё лапами…

Валечка умолкла на мгновение и, убедившись, что я слушаю, смахнула слезу и продолжила причитать:

— А потом, слава боженьке, Михаил Эдишерыч пожаловал… С этой француженкой… Она, как я и думала, вся из себя такая… Очень французская… Я, грит, Мишель… И глазки щурит… А он и к ней лапами… Но Михаил Эдишерыч его вразумил… Мишель, грит, товарищ Мао, не ваша, она пожаловала к гениальному товарищу Сталину… Она гениального товарища обожает… И он сразу забыл про неё — и опять же ко мне… И опять же лапами… А про меня никто ему не сказал, что я… Ну, что ваша я… И я, конечно, не стала говорить… Я просто побежала к вам сказать, что Мишель пожаловала… А он — за мной, и чего-то себе балаболит, балаболит… И не отстаёт, и опять же лапами… И опять же вонь изо рта злая…

С Валечкой начиналась истерика, и я её пресёк:

— Стоп! А пузыриться было к чему?

— Как так — «пузыриться», миленький наш?

Я махнул рукой:

— А почему не отшила тыкву, сказав, что идёшь… где я сплю?

Валечка наконец отняла руки от лица, и глаза у неё были круглыми и чистыми — промытыми слёзами:

— Почему не сказала? А как же можно, миленький вы наш?! Боже упаси… Это ж никому знать не положено…

Всё чистая правда, подумал я об услышанном и потянулся за брюками. Такая же чистая, как и увиденное: Валечка — блядь.

— Чиаурели, говоришь, пришёл? — спросил я.

— С француженкой… И всё время щурится… Не он, а она… Он хороший…

— Ступай! — кивнул я. — И зови сюда китайцев!

Валечка виновато тряхнула головой и открыла дверь.

— Подожди! — буркнул я. — Минут через десять пустишь сюда и Мишу с его дамой.

— С Мишелью что ли? — поправилась Валечка. — Дама-то его вас обожает…

Я промолчал, и она обнаглела:

— И вы её будете…

Я удивился — как быстро Валечка забыла про своё блядство:

— Буду, говоришь?

Она посмела даже оскорбиться:

— Совсем меня за безмозглую держите!

— Мозги-то у тебя есть! — вспылил я. — Но, как у всякой бляди, они все сзади!

Она побледнела и стала медленно прикрывать за собою дверь.

— Подожди, говорю! — повторил я. — Крылова твоего, шофёра, которому Финляндия нравится… И чулки тебе оттуда тащит… Его — завтра ко мне! Нет, послезавтра — завтра отдыхаю.