В понедельник, прямо с утра, в раздевалке, где все школьники оставляют уличную обувь, сложилась комедийная сценка – открыв свой ящичек, Шираиши Мана обнаружила, что он буквально забит любовными признаниями. Их было больше, чем у Рио, наблюдавшим эту сценку с едва сдерживаемым смехом. Впрочем, блондинистый психопат быстро пришёл в себя и, подойдя к растерянно застывшей девушке, достал из кармана то, с чем ходил в школу с младших классов.

- Мана! П-пакет н-надо? – сквозь смех пробормотал он, предлагая бумажный мусорный пакет понятно для чего.

Мана сделала то, что обычно делала в любой сложной ситуации. Затряслась. Почти завибрировала. Молча и глядя на Рио огромными испуганными глазами. Понятное дело, что ей очень хотелось пакет и вообще избавиться от всего, что есть в ящике, но воспитание, традиции… а, с другой стороны, объясняться со всеми признавшимися? Нереально.

Выручила Хиракава. Решительно подошла, забрала у Коджимы пакет, небрежно попихала в него все письма Маны, а затем, смяв всё это дело со злодейским видом, демонстративно уронила в мусорную корзину. Завершила выступление она подходом к Шираиши, и, хозяйски обняв ту за талию, рявкнула так, что услышали все многочисленные свидетели:

- Она встречается со мной! Кто против – иди сюда! Разберемся!

- Акира! – тут же вставил свои пять йен Рио, - Спорим, что уже после обеда про нас с тобой пойдут слухи, что мы довели двух девок до лесбийских отношений?!

За это он был слегка побит той же Хиракавой. Немножко. Та не рискнула далеко отбегать от спасенной подруги.

В клубе девушки во главе с Каматари-сенсеем попробовали организовать мне нечто вроде выговора за распространение идей «невероятной грубости». Это была хорошо спланированная и организованная акция, которая, возможно, даже увенчалась бы успехом (то есть, я бы выслушал коллектив в надежде, что после этого всё вернется на круги своя), но, акция потерпела крах. Как оказалось, в клубе присутствует некая Юкамари Марика, девушка больших страстей и широких взглядов, поэтому, как бы она не крепилась, когда уже третий адресат сунул её любовное признание в мусорный мешок… в общем, девушка бурно разрыдалась и выскочила за дверь, повергнув своим признанием окружающих в глубокий шок.

Япония – это не та страна, где порицаются однополые отношения, но при этом они никак не афишируются.

Дома же оказалось все не так радужно, как хотелось бы. Придя, я оценил похоронные выражения на лице брата с сестрой, которые смиренно слушали разглагольствующую мать в зале. Изъяв родительницу, продолжающую находиться в гипсе, я отнес громко недоумевающую Ацуко к себе в комнату. Усадив мать на кровать, сел на колени напротив и смотрел на неё, пока она не затихла, настороженно на меня взирая.

- Ока-сан, ты хочешь, чтобы Эна и Такао пришли ко мне и встали в догэдза, начав просить снять квартиру и забрать их к себе жить? – прямо спросил я её, тут же приложившую руку ко рту, - Хочешь?

- О чем ты, Кира-чан!?

- О том, что ты их замучила. Я понимаю, что в последнее время нам пришлось нелегко по моей вине, но терроризировать младших, не выпуская их из дому – это не выход, мама. Мы уже обо всем позаботились. Семье ничего не угрожает.

Ацуко заморгала. Я терпеливо ждал. Женщина скуксилась, собираясь расплакаться. Пришлось поднять бровь в немом вопросе. Она надулась, в очередной раз заставляя меня удивиться, как же она молодо выглядит.

- Кира-чан, я боюсь…, - наконец, сдалась она, став более-менее серьезной.

- Боишься так, что почти выжила детей из дому своими бесконечными приставаниями? – уточнил я, вызывая судорогу на лице матери, спрятавшей это самое лицо в ладонях.

- А что остается делать? – раздалось из ладоней глухо, - Ты теперь дерешься.