Изменить размер шрифта - +

— Слушаю вас, — повторил Чарли.

— Двойной виски, — заказал Дэвид.

На лице бармена возникло выражение нетерпения:

— Что будете пить? Заказывайте.

У Дэвида еще при первых произнесенных им словах возникло ощущение, что он говорит словно в воду. Слова звучали глухо, вязли в невидимой преграде.

— Виски! — в отчаянии крикнул он, но его опять не услышали.

В этот момент тренькнула входная дверь, и вошедший начал с порога возбужденно делиться переполнявшими его впечатлениями:

— На улице такая авария! Представляешь, Чарли, машина вляпались в такое дерьмо! Господи, что это у вас? — в последнем восклицании прозвучала смесь испуга и негодования.

«Что?» — в отчаянии подумал Дэвид. — «Про меня говорят как о неодушевленном предмете?»

Словно прокаженный пряча лицо, он стремглав бросился вон из некогда любимого бара. Теперь он его ненавидел.

Двери заведения оказались вымазаны тягучей липкой массой, похожей на полузастывший клейстер.

— Дверь бы почистил, ублюдок! — крикнул он и тут же почувствовал, что граница, отсекающая его от реальности, стала еще толще.

Произнесенные слова умерли сразу у губ.

Он свернул на улицу, где располагался его дом.

Идти было трудно. Он еле передвигал ноги, неведомая сила тянула его назад. Дэвид понял, что пропал, но продолжал упрямо идти, неестественно наклонившись вперед всем телом.

Любой нормальный человек при таком наклоне давно бы упал, но он то был человек конченный, теперь он знал это.

Не надо было убивать русского. Не надо было слушать Уошберна. Много чего не надо было делать.

Незадолго до начала командировки генерал вызвал его к себе и сказал:

— У правительства есть для тебя предложение, сынок, от которого ты не сможешь отказаться. Да и не захочешь тоже. Впрочем, у тебя есть выбор. Ты можешь отказаться, теоретически, и, в таком случае, я расскажу, чем ты закончишь. Ты будешь ездить в самые длительные и самые опасные командировки в самые отдаленные и вонючие страны. В конце концов, тебя или убьют, или что еще хуже, сделают калекой, рабом инвалидной коляски. Твою жену во время твоих постоянных отлучек будет трахать с чувством, с толком, с расстановкой сосед, а потом вытирать свою жирную задницу полотенцем, о которое ты вытираешь лицо.

Он теперь знает, чего не надо было делать и в этот момент. Не надо было молчать. Надо было разораться, дать «любимчику Найчезу» в глаз, после чего благополучно вылететь из армии или даже сесть в военную тюрьму, но переступать через себя нельзя было ни в коем случае, потому что когда переступаешь через себя, ты становишься другим человеком, а тот, что был раньше, ходил в колледж в светлой рубашке и целовался с девочкой на заднем сидении отцовского автомобиля, он куда-то девается.

«Человек никогда не умирает сразу», — думал Дэвид, мысли текли вяло, и шаги его становились все более вялыми, он словно целиком увязал в густой обволакивающей смоле и брел к своему дому уже больше по инерции, а до знакомого крыльца оставалось уже совсем немного, еще пару шагов и его можно было бы увидеть из-за соседнего дома. С каждым предательством, с любым сознательно совершенным тобой гадким поступком умирает какая-то часть в тебе. Уже потом, когда ты находишь в себе кучу смертельных болячек и думаешь: «Боже, откуда у меня взялась эта напасть? У нас в роду отродясь не было ничего похожего!», оказывается, что первая больная клетка появилась у тебя еще в детстве, когда ты отнял монетку у более слабого.

И ты пожинаешь плоды урожая, который ты, в общем-то, никогда не сажал.

Дэвид понял, что когда генерал прошелся грязными армейскими башмаками по его самолюбию, он проверял его на наличие душевной гнили в организме, а когда понял, что этот парень гнилой насквозь, перешел к самой сути дела:

— Много людей побывало в Проклятой долине, но еще никто оттуда не вернулся.

Быстрый переход