Изменить размер шрифта - +
Хотя в гибели Редля Занкевич, как оказалось, сыграл решающую роль!

Сейчас, во всяком случае, Занкевич ухватился за полученный план развертывания, вскочил вместе с ним в поезд и, не уведомив об отъезде ни Вену, ни Петербург, ринулся в Россию — навстречу своей судьбе. Проезжая же через пограничный Айдкунен, Занкевич вложил рубли, полученные от Редля, в конверт, написал адрес — и отправил к Никону Ницетасу! Ему в буквальном смысле жгли руки эти тридцать серебреников, полученные от Редля!

Изменником родины Занкевич стать не пожелал — и его красноречивое послание Редлю высказало это безо всяких слов!

Но Редль этого послания, повторяем в сотый раз, так и не получил!

Или у вас имеются другие объяснения смысла всех описанных событий?

 

Заметим, что ничто не мешало Занкевичу оставить эти рубли себе (деньги, как известно, не пахнут!), а потом все равно перестать быть австрийским шпионом; так, вероятнее всего, и поступил Рооп! Однако Занкевич счел себя обязанным совершить этот жест — красивый для него, Занкевича, и предельно обидный для Редля, который, повторяем, никак не ассоциировался у Занкевича с Агентом № 25, от которого только что был получен план развертывания!

Заметим, что параллельно и задачи Конрада не были еще решены до самого конца: план развертывания уже был успешно передан русским, но внутренний скандал вокруг произошедшей утечки секретнейшей информации так еще и не состоялся, а потому зависало и откладывалось и обоснование намеченной Конрадом корректировки старых планов.

Редль же в это время еще никак не мог рассматриваться в качестве подходящей кандидатуры в разоблаченного русского шпиона! На эту роль, повторяем, первоначально готовились незадачливые братья Яндричи.

Но Занкевич, похоже, телепатически уловил волнения и мольбы Конрада!

 

5.4. Последняя игра полковника Редля

 

Последнего хода Занкевича Редль так и не просчитал. Сам отъезд Занкевича, незапланированный и едва ли согласованный с Редлем, должен был произвести на последнего неприятное впечатление, но необходимых мер предосторожности принято не было — да и какие меры нужно было принимать?..

Возможно, что и Беран в первый раз пришел проверять корреспонденцию на имя Никона Ницетаса с некоторым опозданием — и тут же угодил в ловушку. А вероятнее всего оказалась права редакция московского издания книги Ронге 1937 года — и письмо было перехвачено майором Николаи в Берлине еще на пути из Айдкунена в Вену; тогда Редлем и его помощниками вообще не было допущено никакой ошибки, кроме просчета реакции Занкевича, выславшего свое «донесение» не после возвращения в Петербург, а с самой границы.

Фантастическая же затяжка операции на многие недели, повторяем, — злостная выдумка Максимилиана Ронге, подхваченная позднейшими борзописцами (получатель, якобы, пришел за письмом на восемьдесят третий день ожидания, как это было, напоминаем, рассказано у Роуэна), — на самом же деле никаких необъяснимых задержек и вовсе не было!

Далее же события развивались по хорошо описанной схеме, в которой осталось, однако, несколько темных мест.

К ним мы и вернемся.

 

Ронге, конечно, ничего не мог узнать ни о вербовке Занкевича Редлем (пока не арестовал Берана и не начал о чем-то догадываться), ни о деятельности Агента № 25. Но Ронге был обязан услышать от Урбанского, что передачу тех документов русским, которую не удалось провернуть через него, Ронге, и через братьев Яндричей, осуществили по каким-то другим каналам. Едва ли тут было названо имя Редля, но и сам Ронге, прекрасно зная положение всех дел в австрийской контрразведке, даже не будучи гением, мог вычислить, что речь идет о его бывшем шефе Редле.

И тут у Ронге, несомненно, пробудились чувства Сальери к Моцарту (мы имеем в виду, конечно, не настоящих Моцарта и Сальери, а сочиненную про них легенду о гении и злодействе) — и уж он-таки постарался погубить гения!

Но на совещании вечером 24 мая 1913 года в «Гранд-отеле» Конрад и Урбанский не поддержали инсинуаций Ронге относительно гомосексуализма Редля и подозрительных связей последнего с Занкевичем.

Быстрый переход