— Отчего же молчит славное русское казачество? — сказал я, и наступила мертвая тишина.

Говорить казакам? Вчерашним мужикам, а сегодня нередко грабителям и насильникам? Тем, из-за которых все никак не может выйти на достойный уровень волжская торговля?

— Иван Исаевич. Ты прошел плен турецкий, смог вызвалиться, побить много турки, знал Европу, исполнил с честью мое поручение. Так от чего же тебе не сказать? — я не совсем понял, что именно не так, отчего боярин Телятевский встал и пыхтит, словно разъяренный бык [Болотников ранее был то ли холопом Телятевского, то ли личным должником. Главный герой мог этого и не знать].

— Прости, государь, что замешкался, — Болотников, казавшийся мне более чем решительным человеком, явно замешкался. — Позволь мне, государь- император, дабы решить сложность одну, обратиться к боярину Телятевскому.

— Дозволяю! — вот тут я позволил себе проявить растерянность, которая, наверняка, отразилась на моем лице.

Не попахивает ли тут поединком и скандалом?

Болотников махнул рукой, и два моих телохранителя из кассимовских татар, поспешили подать Ивану Исаевичу сундук. Нужно будет уточнить, какого лешего, Болотников командует моими телохранителями.

— Разумею я, боярин Андрей Андреевич, что можешь гнев свой затаить на меня, пусть и ведать должен, как я бился, и что к татарве пораненным попал. Не серчай, нынче я на государевой службе, да и ты такоже. Но дозволь, боярин, приподнесть тебе и жене твоей Пелагее Семеновне дары, — сказал Болотников, не обращая внимания на надменный вид Телятевского, склонился над сундуком и начал его открывать.

Ситуация была крайне опасная даже на государственном уровне. Сейчас, если Болотников склонит голову, признает старшинство Телятевского над собой… казаки заволнуются. И, почему я не знаю, что между этими люди что-то произошло. Не в курсе, что связывало казака Болотникова и боярина Телятевского. А за развитием ситуации пристально смотрели все столы, все приглашенные. Неверное слово, чуть более эмоций и та еще хрупкая система, что я стал создавать под себя, даст трещину.

Я уже знал, что мое назначение Ивана Исаевича Болотникова императорским представителем у казаков, было чуть ли не ошибкой. Точнее, это и есть ошибка, которую своей саблей в поединке исправил Болотников, прибегнув к помощи еще одного войскового атамана донских казаков, некоего Карелы, который уже через два дня должен отправиться к Скопину-Шуйскому.

Казаки признали Болотникова, по крайней мере, пока приняли его право говорить с ними и быть услышанным. Теперь же, если Иван поведет себя не так…

— Возьми в знак моего уважения и признательности за науку вот этот ятаган, — Болотников протянул ножны с вложенным в них клинком.

Я не мог рассмотреть, насколько красив был подарок, слишком много световых отблесков было от сверкающих и пестрящих цветами камней, которыми были украшены ножны. Наверняка, это истинное произведение искусства.

Телятевский посмотрел на Болотникова, на подарок, нехотя, небрежно, взял ножны и извлек клинок.

Как бы не ершился Телятевский, он не мог скрыть своего восхищения таким подарком. За долгое время, проведенное на границе со Степью, Андрей Андреевич, начинал ценить восточное оружие, как за очень неплохую сталь, так и за украшательство. И теперь перед Телятевским было произведение искусства, очень дорогое произведение.

— А вот это зеркало, то для благочестивой жены твоей Пелагеи Семеновны, — взорам любопытствующих предстало зеркало, размером полметра на сантиметров тридцать, украшенное серебром и редкими красными камнями.

— Что бы ни было, я желаю, кабы меж вами, моими верными слугами, был мир. Иван Исаевич будет слово мое говорить казакам, — говорил у уже я, стремясь подтолкнуть Телятевского к единственно правильному решению.