— Сканщиком? Разве он не овец разводил? — нахмурился поручик: в досье про ремесло не значилось ни слова.

— Так филигрань у него прежде для души была, от отца своего выучился, — пояснил Меджаджев. — Потом уже оказалось, что здесь на неё ой какой спрос — город большой, богатый. А овцы тоже были, только отец их перед высылкой всех продал, и дом продал, и царь ещё нам на обустройство кое-что подкинул… В общем, в той временной халупе, куда нас определили, мы помыкались недолго. И раньше бы уехали, но отцу уж очень хотелось сделать всё по уму, так, чтобы на века.

— Ясно. Простите, что перебил. Продолжайте, что там с Γорбачами?

— Мы несколько раз к ним ездили. Я хоть и был мальчишкой, но отец считал, что общение с покупателями — это тоже часть ремесла, поэтому брал с собой. Конечно, права слова я не имел, но должен был слушать и пытаться понимать. Вот там мы с Сергеем и познакомились, и как-то быстро сошлись. Мне кажется, отец его не одобрял такой дружбы, но и не препятствовал: сын ему был не особенно интересен.

— Почему вы так решили? — спросил Титов.

— Да тогда я, конечно, ничего не замечал, это уже вот сейчас заговорил и понял. У них были странные взаимоотношения. Михаил Назарович сына, с одной стороны, баловал и берёг, а с другой — словно бы делал это из обязательства, без души. Ну как яснее высказать? Меня вот отец порой лупил, за уши таскал будь здоров, а на Сергея даже голос не повышали. И вроде бы именно у него должно быть всё хорошо, а у меня — нет. Но при этом мне отец был отец, а ему… воспитатель, совсем чужой человек.

— И как сам мальчик к подобному относился? — вновь вставил вопрос Натан.

— Мне кажется, не замечал ничего этакого, для него-то всё было в порядке. А там — кто знает, что именно есть порядок? Может, вот как у Горбача — как раз и верно… Что до нашей дружбы, Серёжа в детстве заносчивый был, гордый, так что друзей у него особенно не водилось, а со мной иначе себя держал. Поначалу тоже нос задирал, да я особо и не обращал на то внимания. А потом как-то я набедокурил, и отец меня выдрал так, что сидеть не мог, и вот Серёжа, когда узнал, что случилось, ко мне очень переменился. Кажется, отца моего он стал бояться, а меня — жалеть, и оттого мы как-то совсем уж поладили. Мы и в гости друг к другу бегали, и он даже не брезговал той старой халупой. А потом дар в одно время пробудился, да еще сходный — сильный очень, выраженный. Ну и учиться вместе пошли, и в Университете тоже совместно куролесили. Потом — всё, как отрезало. Пару лет еще как-то пытались продолжать дружбу, но нет, разошлись дорожки. А теперь… вот. Сошлись вновь, — он горько усмехнулся, а потом опомнился: — Так вы что, всё-таки его подозреваете?

— Многовато его в этом деле, — признался Титов. — Такое случайно не происходит.

Откровенничать с Меджаджевым он не боялся: правом посещения обладали всего несколько человек, ни один из фигурантов дела об утопленницах среди них не значился, кому узник что расскажет! А выйдет он отсюда только взамен настоящего убийцы. Ну, или не выйдет, если вдруг выяснится, что виновен всё же он.

— Куда мы теперь? — спросила Брамс, когда они покинули допросную.

— Пойдём хлопотать о свидетельстве психиатра, пусть этого буйного осмотрит, насколько он в себе, а там решим. Ты как, не очень испугалась? — спросил он виновато. — Прости, я как-то не подумал, что всё так обернётся, а то оставил бы тебя снаружи.

— Вот ещё! — непримиримо фыркнула Аэлита.