Сьенфуэгос пришел к выводу, что поблизости не бродит ни человек, ни пума, ни ягуар, ни рысь или змея, и потому решил покинуть свое убежище, забраться на ветку альбиции и осмотреть окружающий густой лес.

Он еще не знал, где находится, и через несколько минут спустился обратно, вырыл глубокую яму, испражнился и тщательно зарыл яму, не оставив никаких следов — хотя он и не пил и ни ел, и желудок его был совершенно пуст, канарец привык делать это каждый вечер.

Он терпеливо обмотал ноги грубой хлопчатобумажной тканью, которую хранил для такого случая в котомке, подвязал ее крепкими лианами и направился вниз по горе, с удовольствием убедившись, что не оставляет никаких следов, похожих на человеческие, а лишь странные отметины, чью принадлежность не определит ни один следопыт.

Несмотря на это, Сьенфэгос время от времени комично подпрыгивал и приземлялся на кучу сухих листьев или в заросли папоротника, чтобы тот, кому вдруг придет в голову следовать по этим следам, потерял время, разыскивая их в лесу, удивленно задаваясь вопросом, какому странному существу они могут принадлежать.

Он часто разворачивался и шагал спиной вперед, стирая следы, не забывая, что необходимо издавать как можно меньше шума и следить за поведением белок. Даже внимательный наблюдатель был бы сбит с толку и засомневался, видел ли человека или тень, скользнувшую в чащу, потому что Сьенфуэгос вдруг исчезал, будто провалился сквозь землю, и появлялся почти в лиге от того места, где пропал из виду.

Уже наступил вечер, и с гор спустился мягкий густой туман, окутав вершины деревьев, когда канарец внезапно остановился, потянув носом воздух, словно охотничий пес. Несомненно, пахло дымом, густым едким дым, какой бывает, когда горит сырое дерево. К этому запаху примешивалось едва ощутимое зловоние паленой шерсти. Пройдя крадущейся походкой чуть больше сотни метров, он увидел перед собой поляну, а на ней — с полдюжины воинов, расположившихся вокруг костра, где дожаривался пекари, с которого они даже не удосужились снять шкуру.

Канарец наблюдал, как скользят по траве и кустам тени, и был несказанно удивлен, обнаружив в чертах этих людей, движениях и даже манере держать оружие, с которым они не расставались ни на минуту, несомненное сходство со свирепыми карибами. Хотя купригери и уверяли, что мотилоны не едят человечину, сам их вид говорил о том, что в их жилах течет куда больше крови каннибалов, чем асаванов, и сам собой напрашивался вывод, что в давние времена они с карибами, несомненно, имели общих предков.

Они были маленькими, очень смуглыми и сильно смахивали на обезьян; при этом не носили никаких, даже самых скромных украшений и не пользовались яркими красками, какими щедро намазывали тела жители других мест. Вместо этого их тела и даже волосы были покрыты толстым слоем серого пепла; теперь Сьенфуэгосу стало понятно, откуда пошло название племени: ведь на языке купригери слово «мотилон» означает «человек пепла».

Он невольно попятился, глядя как они едят, похрюкивая и рыгая, будто разъяренные свиньи; от одной мысли попасть к ним в руки у него встали дыбом волосы на затылке.

Когда он понял, что отвратительное пиршество подходит к концу, то предпочел вернуться по своим следам, по опыту зная, что воины обычно выходят на охоту с наступлением темноты, а потому не хотел рисковать: ведь кто-то из дикарей, несомненно, знающих джунгли, как свои пять пальцев, вполне мог почуять его присутствие даже за пятнадцать метров.

Прежде чем продолжить спуск, он сделал огромный крюк, обойдя их по широкой дуге, но вскоре совсем стемнело, и уже через полчаса какое-то шестое чувство заставило его насторожиться — Сьенфуэгос внезапно обнаружил, что больше не чувствует привычного дуновения ветерка.

Он прислушался и понял, что не слышит привычных лесных звуков; потянул носом воздух — и не ощутил никаких запахов леса; все это настолько его встревожило, он настолько растерялся, что решил больше не двигаться с места, пока не придут на помощь первые лучи зари.