— Мать вашу за ногу! — выругался он сквозь зубы. — Боюсь, придется отрастить крылья, или я останусь здесь навсегда.

Это было поистине царство орлов и беркутов — лишь хищные птицы могли чувствовать себя как дома в этих горах. Иногда канарец замечал их огромные гнезда на высоких уступах отвесных скал, так что ни одна, даже самая голодная змея, не добралась бы до птенцов.

К рассвету четвертого дня Сьенфуэгос обнаружил, что котомка, служившая ему подушкой, насквозь пропитана кровью, а когда попробовал встать, у него так закружилась голова, что он едва не рухнул.

До конца дня изможденного и встревоженного канарца охватила необъяснимая апатия, так для него не характерная, он бродил по джунглям без определенного направления, механически следуя вдоль бесконечных извилистых ручьев, большую часть времени не сознавая, что творится вокруг, и погрузившись в оцепенение.

Ближе к вечеру над головой вдруг разразилась буря, солнечные лучи, казалось, тщетно выискивали его сквозь ветви высоких парагуантан, по листве с такой силой стал хлестать тропический ливень, что канарцу пришлось заткнуть уши, чтобы не оглохнуть.

Вот тогда-то он и обнаружил на мочке уха корочку запекшейся крови и невольно задумался: как могло случиться, что такая крошечная ранка вызвала столь обильное кровотечение, что котомка пропиталась насквозь?

Тучи медленно удалялись к северу, но чудовищный ливень все никак не унимался, словно в небе внезапно образовалась огромная дыра, через которую теперь извергались потоки воды. Дождь не утихал до самого утра, и эта ночь осталась в памяти Сьенфуэгоса как одна из самых кошмарных в его нелегкой жизни. Он так никогда и не узнал, что именно этот ливень спас ему жизнь.

Канарец даже не представлял, какой опасности подвергает свою жизнь, оставаясь в подобном месте, где во множестве водились вампиры — летучие мыши, кошмарные создания, питающиеся кровью. Именно они напали на него минувшей ночью, прокусив мочку уха и вытянув через ранку более литра крови.

Эти твари, обитающие лишь в Новом Свете, представляли главную опасность здешних мест. Помимо того, что они нередко оказывались переносчиками бешенства, эти животные, размером чуть крупнее обычной летучей мыши, благодаря особому строению пищеварительной системы могли бесконечно сосать кровь, одновременно извергая ее через анус, так что каждое пиршество тварей превращалось в настоящее кровопролитие. Они способны за одну только ночь полностью обескровить не слишком крупное животное, а человека — за три или четыре ночи.

Быть может, человек столь могучего телосложения, как Сьенфуэгос, прожил бы и дольше, но в любом случае он был бы слишком обессилен, чтобы продолжать путь, и остался бы во власти летучих мышей, которые в конце концов все равно высосали бы всю кровь, оставив лишь пустую оболочку, словно лампу, в которой выгорело все масло.

Папепак ничего не рассказывал ему о вампирах, обитающих в высокогорной сельве, поскольку и сам о них не знал: ведь в прибрежной сельве они никогда не водились. А потому канарец и не подозревал об их существовании: ведь они появлялись лишь тогда, когда жертва засыпала.

Очень редко случалось, разве что когда летучая мышь была заражена бешенством, что кровосос нападал на бодрствующее животное, и в этом случае впрыскивал с помощью острых клыков сильный анальгетик, позволяющие вампиру кормиться совершенно незаметно.

Больше всего крови терялось в первые две ночи, именно потому канарец и почувствовал такое истощение. Возможно, на этом и закончились бы его скитания, если бы не сильнейший ливень, помешавший кровососам летать, ведь падающая стеной масса воды мешала им ориентироваться с помощью ультразвука.

Какое-то шестое чувство подсказывало канарцу, что ему грозит серьезная опасность и нужно бежать как можно дальше от этого места; правда, он думал, что всему виной разреженный горный воздух, не слишком пригодный для дыхания, или не дающие покоя тучи москитов.