— Почему это?

— Потому что ты теперь — раб Акаригуа.

Она произнесла это с такой легкостью и не шевельнув ни одним мускулом, что Сьенфуэгоса охватило неприятное предчувствие.

— Твой раб? — спросил он, пытаясь сдержать гнев. — Ты просто безумная старуха, которую я мог бы разорвать пополам одним движением руки. Если я брошу в тебя камнем, то он расплющит тебя о дерево.

— Возможно, но если ты не станешь рабом Акаригуа, то считай себя покойником.

— Ах вот как? И кто же меня убьет, ты своей магией?

Акаригуа, колдунья, что всё видит, всё слышит и всё может, покачала головой и снова плюнула под ноги Сьенфуэгосу зеленой слюной. Потом слегка кивнула головой в сторону леса.

— Они.

Сьенфуэгос обернулся, и хотя он уже знал сельву как свои пять пальцев, с трудом различил в чаще серые и почти невидимые фигуры, неподвижные, как деревья, тени теней во вселенной теней.

— Мотилоны?

— А кто ж еще? Это их территория.

Сьенфуэгос снова осознал, что бесполезно бежать или обороняться, и что это омерзительное существо, возможно, самое уродливое из существующих на земле, осталось его единственной надеждой сохранить жизнь, хотя и бессмысленную, и внутри у него настолько всё восстало при этой мысли, что он уже собрался броситься прямо в лапы смерти.

Однако в последний момент им овладел необъяснимый инстинкт самосохранения, и Сьенфуэгос возненавидел самого себя, когда спросил:

— Ты можешь меня спасти?

— Если станешь рабом Акаригуа.

— И что мне придется делать?

— Быть рабом Акаригуа, — только и ответила старуха.

— И что это значит?

— Во всем мне подчиняться, — улыбнулась она, обнажив зеленоватые десны. — Не бойся. Акаригуа слишком стара, чтобы думать о детях. Тебе просто придется ее носить.

— Носить тебя? — удивился канарец. — Забросить на плечо и носить?

— Или на спину... — снова улыбнулась старуха. — Ноги с трудом удерживают Акаригуа, а она не хочет всю оставшуюся жизнь просидеть на одном месте, — произнесла она уже другим тоном, почти ласковым. — Ты ее даже не заметишь, — добавила она. — Акаригуа весит так мало, а ты такой сильный.

Канарец махнул рукой в сторону чащи.

— А они? — поинтересовался он.

— Они боятся Акаригуа, потому что она может их проклясть, и тогда они умрут мучительной смертью.

— Это всего лишь суеверия.

— Это знаю я и знаешь ты, — заявила мерзкая старуха. — Но не они.

— Вот старая ведьма!

— А что еще мне остается, в мои-то года, да еще когда все отвергли? Так ты согласен?

— А у меня есть другой выбор?

— Никакого... — старуха поманила его скрюченными пальцами. — Подойди! — приказала она. — Посади меня на спину, и идем отсюда, пока они не решили превратить тебя в маримбу.

— Во что?

— В маримбу. Череп подвесят у выхода с моста, а кости свяжут вместе и будут колотить по ним палочками. Звучит чудесно.

— Вот же мать их за ногу!

— Меня?

— Что-что?

— Многие из них — сыновья Акаригуа.

Сьенфуэгос посадил ее за спину, борясь с отвращением, когда ощутил шершавую и грубую, как у ящерицы, кожу, и с сожалением зашагал в противоположном от мотилонов направлении.

К счастью, гнусная тысячелетняя древность весила меньше, чем котомка, но канарец ощущал на своей шее ее когти, чуял обезьянью вонь и слышал у самого уха нескончаемое шамканье зловонного рта, от этого начинались рвотные позывы, так что пришлось собрать всю волю, чтобы не сбросить старуху и не пуститься бежать без оглядки, надеясь на божью помощь и быстрые ноги.