Увы, он прекрасно понимал, что ноги находятся не в лучшем состоянии, а Бог, судя по всему, пока не прибыл в Индии, и потому Сьенфуэгос ограничился тем, что сквозь зубы проклинал свою злосчастную судьбу и как мог продвигался по густым зарослям со вцепившейся в спину, как гигантский клещ, мерзкой старухой.

«Люди пепла» последовали за ним.

Он не мог их ни видеть, не слышать, не знал, где именно они находятся, но при этом не сомневался, что они совсем рядом, стоит лишь протянуть руку, чтобы дотронуться до одного из них.

— Вот дерьмо! — выругался Сьенфуэгос.

— Не говори на своем языке! — тут же возмутилась его хозяйка. — Ты мой раб, и Акаригуа желает знать, о чем ты говоришь.

— Я сказал «дерьмо», — объяснил Сьенфуэгос на ее языке. — Рабам что, уже и выругаться нельзя?

— Акаригуа не обращалась с тобой плохо.

— Только попробуй, шею сверну.

Старуха помахала в воздухе рукой с длинными черными ногтями и пискнула:

— Видишь это? Темная полоса под ногтями — это кураре, и если я тебя поцарапаю, ты умрешь через три шага.

— Кураре аука?

— Настоящее кураре аука, — признала она с раздражающим смехом. — А как, по-твоему, Акаригуа смогла прожить столько времени? Ее ногти — ее оружие...

17 

Америго Веспуччи, галантный и услужливый секретарь, пахнущий жасмином и потом, после первого вечернего разговора во дворике старинного особняка в Триане стал неизменным спутником Алонсо де Охеды и мастера Хуана де ла Косы в их кутежах и пирушках. Те пока были вынуждены оставаться в Севилье, дожидаясь, когда епископ Фонсека вытребует у короля с королевой необходимое снаряжение, а банкир Берарди договорится кое с кем из своих партнеров, чтобы вскладчину финансировать новую экспедицию, поскольку он не решался в одиночку браться за столь дорогостоящее предприятие.

Тем временем капитан из Сантоньи занялся поиском кораблей, а Охеда — отбором людей. Это было не слишком сложно, потому что шатающиеся по городу моряки, солдаты удачи, потрепанные кабальеро и беглецы от правосудия с радостью готовы были пойти на службу к самому известному и почитаемому капитану, в особенности когда узнали, что он больше не подчиняется тирану вице-королю, который не отличался щедростью.

После того как семь лет назад пала Гранада и военные действия на полуострове полностью прекратились, огромное число профессиональных вояк осталось не у дел; иные вынуждены были сменить копье и шпагу на серп и плуг, однако многие кастильские идальго, сколь бы нищими они ни были, по-прежнему считали, что благороднее и достойнее голодать и при этом бездельничать, нежели работать.

Мысль о том, чтобы отправиться в Новый Свет, обещающий столько чудес, да еще под командованием того, кто с горсткой солдат проник в лагерь свирепого вождя Каноабо и захватил его перед изумленными взглядами пяти тысяч воинов, воодушевила большинство этих страстных мечтателей, они уже видели себя на гарцующих боевых конях, которых когда-то пришлось продать, как они бросаются на дикарей так же храбро, как прежде бросались на мавров-захватчиков.

Хотя для большинства людей война — настоящий ад, некоторые вспоминали о ней с ностальгией, а для иных она стала настоящим наркотиком; эти последние обосновались в «Красной птице» — огромном постоялом дворе на берегу Гвадалквивира, где остановились Охеда и Хуан де ла Коса, превратив его в место кутежей и пирушек, своего рода картежный притон, где все разговоры велись исключительно о сражениях, кораблях и женщинах.

Только о вине здесь никто не говорил: здесь его пили.

А захмелев, часами распевали старинный романс, так любимый всеми моряками, когда-либо бороздившими океан:

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою.